Слишком поздно

Я заставляю себя убрать пистолет. Как бы ни хотелось грохнуть Картера и посмотреть, что будет, мне еще нужны ответы на кое-какие вопросы.
Опускаюсь перед ним на корточки и кладу локти на бедра.
– Ты ебал ее?
Конечно, вопрос риторический. Картер был бы дебилом, если бы ответил. С другой стороны, сегодня он показал себя не образцом гениальности.
– Где ты выебал ее первый раз? У меня в доме? На моей кровати? Она хоть кончила?
Он поджимает губы, облизнув их, но ответа так и не дает. Его молчание начинает реально выбешивать. Я снова иду проверить дверь, заперта ли, сам не знаю на фига, ведь пацаны все держат на контроле. Одному я велел идти наверх и сторожить Слоун, остальные четверо разделились и приглядывают за Джоном и Кевином, хотя оба вне подозрений: ума не хватит для работы в полиции. Просто хочу дать им просраться, пусть еще подергаются минут десять.
Вот насчет Далтона я не уверен, но этот сидит в гостиной, а к его башке приставлено два ствола. Разберусь с ним позднее, после Картера.
– Хочешь знать, как я ебал ее в первый раз? – спрашиваю.
Наконец-то он отвечает: отрицательно покачивает головой, слабо, почти незаметно. Может быть, неосознанно даже. По ходу дела, реально не хочет знать, как я в первый раз ебал Слоун.
Тебе же хуже, Картер, я все равно расскажу.
Сажусь обратно на кровать, упершись в спинку. Скрещиваю ноги и кладу пистолет на бедро.
– Ей тогда восемнадцать было, – говорю. – Невинная, нетронутая. Бедолажка так долго заботилась о братике, что на мальчиков времени не оставалось. Ни тебе погулять, поразвлечься, ни тебе с парнем замутить. Веришь, я первый, с кем она целовалась.
Картер смотрит прямо перед собой, старательно отводя взгляд. У него на шее вздулись вены. Я улыбаюсь и раскрываю еще больше подробностей, потому что мне нравится наблюдать, как он ерзает.
– Учти, Слоун не имела опыта не потому, что стеснялась. Просто была недоверчивой. Росла с жалкой матерью, отца даже не видела. Вот и растерялась при встрече со мной: бывших нет, сравнить не с кем… Мне даже не пришлось ничему соответствовать, кого-то там затмевать. Хватило просто быть добрей ее предков, и я стал даром божьим. Ведь я был охуенно добр к ней. К счастью, ее даже не пришлось размягчать и обхаживать. Я поцеловал ее на первом же свидании, еще не дойдя до рестика. Припер к стене в каком-то переулке. Ей понравилось – сосалась так, будто хотела моей слюной захлебнуться.
Ох, ебать, от одной мысли об этом хуй встал.
– Я в тот рестик уже ходил раньше и знал, когда в нем мало народу. Знал, какой столик заказывать, чтобы нам не мешали. Мы сели, а Слоун все не могла от меня отцепиться. Я словно разбудил в ней хотелку, какую не ждал найти ни в одной телочке. Думал растянуть ее прямо там, на столике, задрать платье и выебать среди хавчика.
Никогда этого платьишка не забуду: такое короткое, белое, в полосочку и желтый цветочек. На ощупь гладкое, как шелк, хотелось трогать и трогать. На ноги Слоун надела белые сандалии, не скрывающие нежных пальчиков, но за ужином сняла их. А ты, Картер, по ножкам тащишься?
Теперь он смотрит на меня и уже не так спокоен. Я, правда, не заметил, когда именно он утратил свое хладнокровие.
Однако я был прав, надавить на него можно лишь одним способом. И, улыбаясь, я продолжаю рассказывать:
– Мы ели, а я ее все время забалтывал. Типа какая ты красивая, особенная, и забота о брате – это прямо верх сострадания… Короче, нес то, что она хотела слышать. Одновременно я гладил ее по ляжке, поднимаясь все выше. И к десертному меню почти запустил пальцы ей в трусики. Официант отойти не успел, а я уже был внутри ее.
Я резко вдыхаю, успокаивая пульс. Эти воспоминания дико заводят.
– Что было дальше, словами не передать. Но я все же попробую.
Сажусь на кровати удобнее и потираю щеку стволом пистолета.
– Пизда у нее… ебаться в рот! Никогда еще не совал пальцев в такую теплую, влажную и упругую киску. Хотелось нырнуть под стол и всю ее вылизать. А Слоун, бля, отвечала мне охотно. Само собой, ее же до меня никто так не трогал. И вот представь, в тот вечер во мне… пробудилось нечто возвышенное. Творилась какая-то магия.
 
Прямо там, в дальней части индийского рестика Слоун и кончила первый раз в жизни. Это было охуенно прекрасно.
Я вздыхаю, предаваясь воспоминаниям, а потом смеюсь, сообразив, что самое интересное – впереди.
– Я должен был взять Слоун. Поехали ко мне, полчаса пососались, и тут она такая: ой, че-то мы слишком торопимся. Следовало ожидать, но я должен был поиметь ее, Люк. Я дышать не мог, вот и пришлось два часа лежать в кровати и просто тискаться. Чуть не протух. Зато в полночь я принялся за Слоун всерьез, вылизывал клитор, разогревал во сне так, чтобы, проснувшись, она сама отдалась, в охотку. И вот она открывает глаза, а я – головой у нее между ног. Я еще слегонца поработал, и все, не нужны никакие уговоры. У нее все случилось в одну ночь, Люк: первое свидание, первый поцелуй, первый раз кончила… И под занавес – фокус-покус – я ее трахнул.
Люка, походу, сейчас вырвет, но я рассказываю дальше:
– Когда все случилось, она закричала. Даже поплакала чутка. Видать, я жестковато работал. Но легко я не мог. На стене в спальне, кстати, до сих пор есть отметины от спинки кровати. Могу показать, перед тем как убить тебя.
Я встаю и приближаюсь к Люку.
– Два года прошло, а я все вспоминаю ту ночь. Каково было стать первым, кто вошел в Слоун, с кем она кончила. Первым, чье имя она выкрикивала. Стоит мне взглянуть на Слоун, и я люблю ее немного крепче. Наша связь навсегда останется возвышенной, ведь я у Слоун первый и единственный. Ее больше никто не поцелует, не коснется, не запомоит ее.
Я спокойно подхожу к Люку и снова опускаюсь перед ним на корточки.
– Если ты опорочил Слоун, то она утратит для меня ценность. Любовь уже не будет священной. А пока извини, надо сходить за Слоун. Серьезно потолкуем втроем.
Я оставляю двух гондонов стеречь Люка, а сам поднимаюсь наверх за своей Слоун.
  
Глава сороковая
 
Слоун
 
Прибежав к себе, я первым делом бросаюсь к тумбочке за телефоном, но его там нет. Ищу на полу, на кровати, под кроватью…
А потом вспоминаю, как перед ужином Эйса забегал в спальню.
Эта сволочь спрятала мой телефон.
Едва снизу донеслись крики, звуки возни и падения, я прячусь в шкафу. Десяти секунд не проходит, как в дверь стучатся, орут: «ФБР, открывайте!» Меня захлестывает волной облегчения.
Выползаю из шкафа, однако стоит выйти на порог спальни, и я сразу понимаю: что-то не так. Агент вталкивает меня назад в комнату, захлопывает за собой дверь и, угрожая пистолетом, велит сидеть, молчать и не дергаться.
Проходит немало времени. Даже много, пожалуй. Снизу порой доносятся голоса Далтона, Джона и Кевина.
Эйсы не слышно.
Люка тоже.
Боюсь, к происходящему приложил руку Эйса. С него станется придумать и воплотить в жизнь до смешного заумную схему.
– Я арестована? – спрашиваю агента.
Он молчит, не отходя от двери.
– Если я не арестована, то хотела бы пойти к остальным.
Агент качает головой: нет, мол.
Да ну его к черту.
Я встаю, но у двери федерал ловит меня за руку и толкает назад на кровать. Вот тогда я окончательно убеждаюсь: что-то не так. Вскакиваю и пытаюсь снова прорваться к выходу.
– На помощь! – кричу. Вдруг кто-нибудь в доме да услышит.
Зажав мне рот ладонью, агент толкает меня к стене.
– А ну-ка тихо. Живо села на кровать.
Я резко наступаю ему на ногу. Агент хватает меня за плечи и так сильно припирает к стене, что я бьюсь о нее затылком. Мне даже ушибленное место потрогать не дают – силой прижимают руки к бокам.
– Да ты боевая малявка, – говорит агент и сально улыбается.
Откуда этот урод на свет вылез? Из той же утробы, что и Джон?
– Помогите! – снова кричу я.
Федерал разочарованно качает головой: