Слишком поздно

«Никому не доверяй, Эйса, – говорит отец. – Особенно шлюхам».
Я перетягиваю плечо ремнем и похлопываю по венам. Теперь-то мне известно, что кожу делают не из динозавров.
Ну, хоть в этом мать не врала.
Я плохо помню, как они с отцом в ту ночь подрались. Крикам из родительской спальни я не удивился, потому что и так слышал их каждый день. А вот тишина насторожила. Еще никогда в доме не было так тихо. Помню, как лежал в кровати и слушал собственное дыхание. С тех пор я ненавижу тишину.
Потом еще несколько дней никто не знал, как отец поступил с матерью. Ее тело нашли завернутым в окровавленную простыню, прикопанным под домом. Я выскользнул наружу и видел, как ее достают.
Отца копы арестовали, а меня отправили к тетке. Я сбежал от нее в четырнадцать лет.
Я знаю, что отец сидит где-то в тюрьме, но ни разу его не навестил. После той ночи я о нем даже не слышал.
Думаю, мужикам, что женятся на шлюхах, доверять тоже нельзя.
Я слегка прижимаю иглу к руке, а когда она пронзает кожу, не спешу, растягиваю удовольствие. Укол – самое начало, моя любимая часть.
Большим пальцем вжимаю поршень, и вниз к запястью, вверх к плечу по венам устремляется жидкое тепло.
Бросаю шприц на пол и снимаю ремень. Руку прижимаю к груди, придерживаю другой рукой, затылком прислоняюсь к стене. Закрываю глаза и облегченно улыбаюсь: моя девушка не шлюха, не то что моя мать.
Заподозрив Слоун в измене, я наконец допер, почему отец так ненавидел шлюх. Я испытал к Слоун ту же ненависть, какую он, должно быть, испытывал к матери.
Хорошо, что Слоун не шлюха.
Рука безвольно падает на матрас.
Как же мне охуенно.
На лестнице слышны шаги Слоун.
Вот она взбесится, увидев, что я ширяюсь, да еще в нашей спальне. Она же думает, что я только продаю эту дрянь.
После сегодняшней выходки лучше ей вообще помалкивать и не вякать.
Как же мне… охуенно.
  
Глава девятнадцатая
 
Картер
 
Минут десять назад она вернулась. Я видел, как зажегся свет в кухне.
Сижу у бассейна вместе с Джоном, Далтоном и парнем по имени Кевин. Все трое увлеченно следят за турниром по покеру. Смотрят трансляцию на ноутбуке, который Кевин водрузил на столик. Видимо, и ставок умудрились наделать.
При этом Далтон внимательно слушает Кевина с Джоном, поводя головой из стороны в сторону, словно обмен репликами между ними как партия в пинг-понг. Он точно делает в уме пометки. Ладно, пускай. У меня за день мозг вскипел, слушать сил уже нет. К тому же меня терзает неизвестность: куда делся Эйса и чем сейчас занимается Слоун?
Я, не отрываясь, слежу, как она ходит туда-сюда по кухне, готовит себе ужин. Наконец, когда она поднимается наверх, я пользуюсь случаем и даю себе передышку. Надо переключить голову, сосредоточиться на беседе пацанов. Только побуду пару минут наедине с собой. Есть те, кому компании в радость, кому общение придает сил.
Я не из таких.
Как-то я читал, что разница между экстравертом и интровертом не в том, как ты ведешь себя в большой компании, а в том, дает ли эта компания тебе сил или, напротив, забирает их у тебя. Внешне интроверт может сойти за экстраверта и наоборот, все сводится к тому, в тягость ли тебе общение.
Я совершенно точно интроверт: люди отнимают у меня силы. Для подзарядки мне нужна тишина.
– Пива принести? – спрашиваю Далтона. Он мотает головой, и тогда я встаю и направляюсь в дом, на кухню. Не за пивом, хочу тишины. Просто в башке не укладывается, как Слоун живет в таком окружении день за днем и еще умудряется что-то делать.
На кухне первым делом замечаю новое послание на маркерной доске. Подхожу ближе и вчитываюсь:
Он разжал кулаки и выронил ее тревоги, не в силах удержать. Тогда она подобрала их и смахнула, как пыль. Теперь они в ее руках.
Я несколько раз перечитываю послание, но тут наверху громко хлопает дверь спальни. Едва успеваю отойти от холодильника, как из-за угла выходит Слоун. При виде меня она резко останавливается и спешит стереть с лица слезы. Бросает взгляд на доску, потом снова на меня.
 
Мы стоим молча, в двух шагах друг от друга. Глаза у нее широко раскрыты, и она бурно дышит.
Проходят три секунды.
Пять секунд.
Десять.
Наконец я теряю счет времени и забываю, сколько мы смотрим друг на друга, не зная, как поступить с невидимой нитью, что связывает нас, не дает разойтись, сводит с силой, которую не побороть одной только волей.
Слоун шмыгает носом и, уперев руки в бока, опускает взгляд.
– Ненавижу его, Картер, – шепотом произносит она.
В ее голосе боль, а значит, что-то случилось. Я смотрю вверх, туда, где их спальня, гадаю, что же могло произойти. Опускаю взгляд и вижу, что Слоун смотрит на меня.
– Он в отрубе. Снова ширнулся.
Мне совестно оттого, что я испытываю облегчение.
– Снова, говоришь?
Слоун приближается и, опершись спиной о стойку, скрещивает на груди руки. Смахивает еще слезинку.
– Он становится… – Не договорив, она делает вдох. Ей трудно рассказывать, и тогда я сам подхожу ближе.
– Он становится мнительным, – продолжает Слоун. – Боится, что его повяжут, психует. А потом он ширяется, и тогда… всем достается.
Я разрываюсь: одна половина меня хочет ее утешить, другая – эгоистично дальше тянуть из нее сведения.
– Всем?
Слоун кивает.
– Мне, Джону, парням, которые пашут на Эйсу. – Она кивает в мою сторону. – И тебе.
В последних ее словах слышна капелька горечи. Прикусив нижнюю губу, Слоун отворачивается. Пальцами впивается в манжеты лонгслива и крепче обхватывает себя руками.
Больше она не плачет. Теперь она зла, но на кого: на меня или на Эйсу?
Я снова смотрю на доску с посланием:
 
Он разжал кулаки и выронил ее тревоги, не в силах удержать. Тогда она подобрала их и смахнула, как пыль. Теперь они в ее руках.
 
Заново перечитав эти слова и еще раз посмотрев на Слоун, я наконец все понимаю. Я ведь переживал за нее, думал, будто Эйса пудрит ей мозги и она не знает, что он за человек.
– Я ошибался на твой счет, – говорю ей.
Слоун оборачивается, поджав губы и озадаченно хмурясь.
– Я думал, что тебе нужна защита, – объясняю я. – И что ты наивная, не видишь, кто такой Эйса. А ты, оказывается, знаешь его как никто другой. Я думал, он тебя использует, а на деле… это ты используешь его.
– Использую его?
Я киваю.
Слоун прищуривается. Ее любопытство сменяется гневом.
– И я насчет тебя заблуждалась. Ты просто урод, как и все в этом доме.
Она уже хочет уйти, но я успеваю поймать ее за локоть. Слоун резко вдыхает, когда я рывком разворачиваю ее к себе.
– Я еще не закончил, – говорю.
Теперь Слоун взирает на меня пораженно, и я чуть ослабляю хватку, растираю ей руки большими пальцами в надежде немного унять ее гнев.
– Любишь его? – спрашиваю.
Слоун медленно вздыхает, молчит.
– Нет, – отвечаю сам за нее. – Не любишь. Может, когда-то и любила, но без доверия любовь не живет. А он тебе не доверяет.
Слоун по-прежнему молчит, ждет, когда я перейду к сути.
– Ты не любишь его и остаешься здесь не потому, что слабая и не можешь уйти, а потому что сильная. Ты миришься с этим дерьмом не ради себя. Ты стараешься для брата. Ты все делаешь ради других. Не всем хватает такого мужества и силы, Слоун. Это пример охеренного духа.
Приоткрыв рот, она тихонько вздыхает. Видимо, нечасто ей говорят комплименты. Печально.
– Мне жаль, что я наговорил тебе столько всякого в рестике. Ты вовсе не слабая. Не подстилка Эйсы. Ты…
По левой щеке у нее скатывается слезинка, и я ловлю ее большим пальцем. Не утираю. Напротив, мне бы хотелось сохранить ее, закупорить. Возможно, это первая слеза, которую Слоун пролила, услышав не оскорбление, а добрые слова.