Хранители Братства (ЛП)

«Верните Христа в Рождество Христово». Что дальше придумают? «Верните Иегову в правосудие»? Вы только задумайтесь об этом на минутку.
Как же изменились боги. Или, вернее будет сказать, как изменилось наше представление о Боге. Давным-давно люди жили в трепете перед суровым и неумолимым Богом-Отцом, громовержцем, карающим яростно и непредсказуемо. Европейцы заменили его Христом – более человечным Богом, своего рода сверхъестественным Лучшим Другом, приятелем, берущим на себя нашу вину. Что касается Святого Духа, то он всегда был слишком… призрачным, чтобы привлечь много поклонников. Что у Него за личность, какие черты характера, как верующим распознать Его?
  
Но даже Иисус Христос несет с собой некое ощущение строгости, чувство долга, риска и возможности поистине ужасной потери. Поэтому возникает веселый Санта-Клаус – бог настолько добродушный, что он даже не требует верить в него. Его живот и нос говорят о чрезмерной любви к еде и выпивке, и он, скорее всего, не прочь ущипнуть официантку за зад. Но это неважно, это лишь безобидное веселье, ребенок, резвящийся в каждом из нас. Век за веком мы очеловечивали Бога, пока, наконец, не опустили Его до нашего уровня и даже ниже; благодаря Санта-Клаусу мы теперь можем поклоняться не только себе, но и самым глупым своим сторонам.
– Четыре цента за ваши мысли.
Я повернул голову и удивленно уставился на миссис Боун.
– Что?
– Инфляция, – объяснила она. – Вы о чем-то задумались?
Я провел ладонью по лицу.
– Я размышлял об Иисусе Христе.
– Я ковбоя узнаю по наряду. [32]
– Что?
– Ничего, – сказала она. – Просто цитирую братьев Смазерс. [33] Можем поговорить сейчас, если вы готовы вступить в ряды воинствующей церкви.
Я огляделся по сторонам. Звучит полнейшей бессмыслицей, но мы были не в городе. Хотя с годами я настолько развил свои способности к медитации, что мог полностью отрешиться от окружающей реальности, но ощущение времени у меня сохранилось, во всяком случае приблизительное. Я твердо уверен, что размышлял о проявлениях Бога не больше трех-четырех минут.
И все же мы были за городом. Или не совсем за городом. Вдоль дороги тянулась сплошная стена деревьев и кустов, но мы находились в потоке по-прежнему оживленного движения, а темноту рассеивал свет множества уличных фонарей.
– Где мы?
– Проезд в Центральном парке, – ответила миссис Боун. – Мы можем здесь кружить и разговаривать без спешки.
– Вы хотите говорить во время Странствия?
– Почему бы и нет?
– Что ж, – сказал я. – Можно попробовать.
– Хорошо. – Эйлин устроилась поудобнее, готовясь к серьезному разговору, и начала, не спуская глаз с машин, едущих впереди: – Дело обстоит так: срок аренды земли у моего отца истек, он продал участок, и вам грозит выселение, чтобы новый владелец мог снести монастырь…
– Так и есть, все верно.
– И почему же этого не должно случиться?
– Прошу прощения?
Эйлин пожала плечами, продолжая следить за дорогой.
– Мой отец – порядочный человек, – сказала она. – В своем роде. Он владелец собственности и хочет ее продать. В этом нет ничего плохого. Те, другие – как они зовутся?
– Дворфман.
– Нет, короче.
– ДИМП.
– Да, ДИМП. Эта компания – полезная и действенная часть нашей социальной системы, она обеспечивает рабочие места для трудящихся, запускает капитал в оборот, повышает престиж города, штата и нации. В этом тоже нет ничего плохого. А вы, монахи – вы ведь не сеете и не жнете, так? Да, вы тоже порядочные люди и никому не приносите вреда, но что вы можете предложить такого, что перевешивает право моего отца распоряжаться своей собственностью или пользу для общества, что приносит ДИМП?
– Не знаю, – ответил я. – Ничего не приходит в голову.
– Тогда почему бы вам просто не собрать свои манатки и не переехать? К чему вся эта шумиха?
Я не нашел ответа на эти вопросы.
– Если вы просите меня, – сказал я, – оправдать мое существование на основании пользы, что я приношу, то, полагаю, у меня вовсе нет оправдания.
– А какое еще может быть основание?
– О, не могу поверить, что вы так думаете, – сказал я. – Неужели вы считаете, что полезность – единственное, что имеет значение?
Эйлин бросила на меня быстрый насмешливый взгляд и вновь вернулась к дороге.
– Вы правда хотите поговорить о красоте и истине?
– Я не знаю, о чем хочу говорить, – сказал я и добавил: – Шикарная у вас машина.
Она нахмурилась, но не повернулась ко мне.
– Как это понимать?
– Дешевая и не такая привлекательная машина выполняла бы те же задачи.
Теперь Эйлин взглянула на меня, и ее улыбка казалась почти свирепой.
– Вот. Вы сами признаете это. Вы – такое же излишество.
– Я?
– Все мы любим излишества, – сказала она, – как вы только что подчеркнули. Но разве вы не согласны с тем, что когда роскошь и предназначение сталкиваются – роскошь должна уступить?
– Миссис Боун, я не…
– Зовите меня Эйлин, – сказала она.
Я глубоко вздохнул.
– Я предпочел бы называть вас миссис Боун, – сказал я.
Она оторвала взгляд от дороги и пристально посмотрела на меня, словно изучая. Мягким тоном она произнесла:
– Я ваш повод к греху, брат Бенедикт?
Я замешкался с ответом. Эйлин вновь повернулась к дороге.
– Никогда толком не понимал, что означает «повод к греху».
Эйлин рассмеялась, но дружелюбно.
– Не уверена, но, возможно, это самое приятное, что мне когда-либо говорили, – заметила она. 
Внезапно она склонилась над рулевым колесом с решимостью, написанной на лице, и автомобиль рванул вперед. Мы обогнали дребезжащее перед нами такси, пробрались через минное поле несущихся вокруг машин и резко свернули, остановившись на пустой парковке. Вокруг царила темнота, но я видел лицо Эйлин, когда она обратилась ко мне:
– Вы должны помочь мне, брат Бенедикт. Я хочу помочь всем вам, правда, но сперва вы должны помочь мне.
– Как? Чем помочь? – Я собрал все свои жалкие силы в ответе на ее напор. – Я не понимаю, чего вы от меня хотите.
– Разве вы не сообразили, что я пересказала вам доводы своего отца? – спросила она. – Я хочу, чтобы вы опровергли их, брат Бенедикт. Я хочу, чтобы вы победили в битве за мою преданность. Я самая неравнодушная из семьи Флэттери, и я хочу выручить вас, но я не могу ничего сделать, пока не поверю, что верно идти против воли отца.
– Мне жаль, но я не силен в спорах. Я хотел бы вас убедить, но...
– Я не прошу меня охмурять, – сказала Эйлин. – Не надо включать хитроумного иезуита и продавать мне снег зимой. Я рассчитываю на искренность. Я могу помочь вашему монастырю, поверьте мне, брат Бенедикт, но вы должны убедить меня, что я должна это сделать.
– Чем вы можете помочь? Что вы способны изменить?
– Неважно. Просто поверьте мне на слово. И убедите меня, брат Бенедикт. – Эйлин склонилась ко мне, ее глаза горели в полутьме.
Никогда еще я не чувствовал такое замешательство. Убедить ее? Опровергнуть доводы ее отца о пользе полезности и излишестве всего остального? В моей голове не зарождалось никаких мыслей, совсем никаких, и, конечно, никаких слов не слетало с языка. Все, что я мог сделать, глядя в немигающие глаза Эйлин – молиться о ниспослании отвлечения.
И Бог услышал мою молитву. Нас попытались ограбить.
***
В один миг обе двери автомобиля распахнули двое высоких худых чернокожих парня, сжимающих в руках поблескивающие ножи.
  
– Ладно, чувак, вылезай наружу, – велел один, а второй добавил:
– Живо, дорогуша, не заставляй мужчину ждать.
Вот только чуваком они называли Эйлин, а дорогушей – меня.
Ошибка была простительной; Эйлин сидела за рулем и была одета в брюки, а моя ряса при тусклом освещении могла сойти за платье.