Хранители Братства (ЛП)

Но моя застенчивость была не единственной причиной молчания. Эйлин явно расстроилась из-за ссоры с Альфредом Бройлом за обедом, так что крошечные вертикальные морщинки на ее лбу, казалось, никогда не разгладятся.
Во время экскурсии по дому мы заходили в различные комнаты, и Эйлин говорила, где мы. «Это кухня», – в помещении с раковиной, плитой и холодильником. Я говорил, что тут очень мило, снова наступало молчание, и мы двигались дальше. Теперь мы вышли наружу, на лужайку. Эйлин показывала мне деревья, а я говорил, что они очень милые.
  
Я предпринял несколько неуклюжих попыток завязать разговор на общие темы, но все они, как и последний, насчет брата Оливера и ее отца, длились не дольше обмена парой реплик. Если я получал от Эйлин ответ на свою первую фразу, то не знал, что сказать дальше, как продолжить разговор. Тупик. И снова наступало молчание. 
Мы приблизились к задней части дома. Эйлин указала на группу высоких стройных берез.
– Мы посадили их, когда мне было десять, – сказала она. – Это березы.
– И вы и они выросли поразительно красивыми, – выпалил я. И был настолько поражен и обрадован своей смелостью, что даже не смутился из-за того, что моментально покраснел.
Эйлин все равно не заметила бы моих пылающих щек; она едва обратила внимание на комплимент.
– Спасибо, – сказала она с легкой улыбкой и указала на плакучую иву. – Это плакучая ива. Она уже росла здесь, когда мы купили дом.
– Очень мило.
Мы двинулись дальше и в итоге оказались в дальнем конце лужайки, где вода плескалась о стену из серых досок, подпирающую берег.
– Это лодка моего отца.
Я глубоко вздохнул.
– Вам лучше расстаться с Альфредом Бройлом.
Эйлин посмотрела на меня с удивленной усмешкой.
– Что-что?
– Простите. Я не хотел этого говорить, но потом я… – я всплеснул руками и повернулся к заливу. – Это ведь залив, не так ли?
– Чем вам не нравится Альфред? – Периферийное зрение может быть беспощадным; хотя я не смотрел на Эйлин, я все же видел ее снисходительную улыбку. – Может, мне называть его Алом?
– Никто не станет называть его Алом, – сказал я. – Будь он Алом – это был бы другой человек.
Изменилось ли выражение ее лица на удивленное понимание, или периферийное зрение меня обманывало? Нет, все так и было.
– Это вы верно заметили, – сказала она.
– И мне не нравятся его усики.
– Мне тоже.
Я повернулся к Эйлин, она улыбалась. Но теперь эта улыбка была дружелюбной, а не снисходительной.
– Эти усики такие жидкие, – сказал я.
– Они ему идут, – ответила она.
– В этом-то и проблема.
– Ага, так и есть.
– Брат Бе-е-недикт!
Брат Оливер стоял у задней двери дома, махая мне рукой.
– Эх, – произнес я. – Мне нужно идти.
Эйлин коснулась моей руки. Ее ладонь была прохладной, но прикосновение теплым.
– Спасибо, – сказала она, – за то, что проявили участие.
– Трудно было не проявить, – ответил я, улыбнувшись в ответ, – при таких обстоятельствах.
– Брат Бе-е-недикт!
– Вы приняли решение за меня, – сказала Эйлин. – С этого момента Альфред покидает мою жизнь.
– Хорошо, – сказал я. – Было приятно пообщаться с вами, мисс Флэттери.
– Миссис Боун, – поправила она.
– Что? – Я недоуменно взглянул на нее.
Она склонилась поближе ко мне, в ее глазах таилась чертовщинка. С нечестивым ликованием она прошептала:
– Я разведена!
– О.
Я был настолько ошеломлен, что не мог вымолвить ни слова. Должно быть, «Кенни», упомянутый Альфредом Бройлом в своей заключительной реплике, был мужем Эйлин. Кенни – еще одно нелепое имя – я заочно решил, что он мне не нравится. Раз эта милая и красивая девушка из семьи добрых ирландских католиков сочла необходимым развестись с ним – значит, он того в полной мере заслуживал.
– Брат Бенедикт!
– Мне и правда нужно идти. До свидания, эм-м…
– Эйлин, – предложила она.
– Эйлин. До свидания, Эйлин.
– До свидания, брат Бенедикт.
Я ощущал на себе ее веселый взгляд, пока спешил по лужайке к брату Оливеру. Тот, похоже, пребывал в плохом настроении.
– Надеюсь, ты весело провел время, брат, – сказал он. – Не подумываешь отказаться от своих обетов?
– О, брат Оливер, – сказал я, – неужели Флэттери не изменил своего решения?
Лицо брата Оливера почти сразу же смягчилось.
– Ты прав, – сказал он. – Я расстроен из-за Флэттери и не должен был срываться на тебе. Что ж, теперь нам пора идти.
Мы обошли дом, не заходя внутрь.
– Совсем никакой надежды? – спросил я.
– Посмотрим, – ответил аббат без особой уверенности. – Всегда остается Дворфман.
  
 Глава 4
 
– Брат Оливер, – спросил я на следующий день, когда мы вновь готовились покинуть монастырь, – можно ли согрешить во сне?
Аббат ушел глубоко в свои мысли – главным образом, полагаю, из-за вчерашнего неудачного разговора с Дэниелом Флэттери и в ожидании предстоящей встречи сегодня в офисе Дворфмана – и несколько секунд смотрел на меня в полном недоумении, прежде чем переспросить:
– Что? Что? 
– Я хотел сказать, – пустился я в объяснения, – допустим, есть некий поступок, являющийся грехом в реальной жизни. И даже если осознанно представлять его – это будет греховным помыслом. Но что, если это происходит во сне? Будет ли это грехом? И если да – то насколько тяжким? 
– Брат Бенедикт, – сказал аббат, – я не имею даже смутного представления о чем ты говоришь.
– Ну, смутное-то представление у меня есть, – сказал я. – Это все, что у меня есть – смутное представление.
– Думаю, тебе стоит обсудить этот вопрос, каким бы он ни был, с отцом Банцолини, когда завтра вечером он придет выслушивать исповеди.
– Наверное, вы правы, – сказал я. Я почти услышал тяжкий вздох, что издаст отец Банцолини, услышав мои вопросы. Или это я вздохнул?
– Ты готов, брат Бенедикт?
– Не совсем, – ответил я, – Но насколько возможно.
– Брат Бенедикт, – произнес аббат с отеческим терпением, – думаешь, я не понимаю, что ты чувствуешь? Думаешь, я сам не предпочел бы вернуться к своим картинам, вместо того, чтобы опять отправляться в Странствие?
Нет, я так не думал. По моему скромному мнению, брат Оливер получал тайное удовольствие от всех этих Странствий. Вчера он, похоже, очень быстро приспособился к невзгодам внешнего мира, и путешествие обратно с Лонг-Айленда понравилось ему даже больше, чем путь туда, несмотря на провал нашей миссии, и он с нетерпением ожидал сегодняшней поездки. Вчера я заметил, как он прячет под рясу расписание поездов железнодорожной ветки Лонг-Айленда. Сохранение сувениров – верный признак того, что человек наслаждается Странствием. И, как мне кажется, незаконченная «Мадонна с Младенцем» совершенно не занимала мысли брата Оливера.
Ничего из этого я, конечно, не произнес вслух, как и не стал говорить вчера о расписании поездов. Я ограничился двусмысленным, но отнюдь не бунтарским, пожатием плечами и сказал:
– Что ж, думаю, нам пора идти.
И мы пошли. Сперва во двор, где брат Лео хмуро провожал взглядом пролетающий самолет, словно раздумывая: наш он или не наш, затем через большие дубовые двери – снова в бурлящий водоворот внешнего мира.
Хотя внешне я сохранял спокойствие, в душе моей разгорался протест. То, что брат Оливер втайне наслаждался всеми этими поездками, было достаточно плохо. И то, что мой первый опыт Странствия с момента вступления в Орден принес моему разуму уйму совершенно неудобоваримых впечатлений – тоже было скверно. Но хуже всего – осознание того, что я вообще не должен был подвергаться всем этим испытаниям. Я никогда не входил в число ближайших помощников брата Оливера, в ту небольшую группу приближенных, что по сути управляла всеми здешними делами – эту роль исполняли братья Декстер, Клеменс и Иларий. Единственная причина, по которой я оказался вовлечен во все происходящее, заключалась в том, что я заметил название нашего монастыря в газетной статье. Только поэтому.