Безжизненно стучат не любящих два сердца (СИ)

Лицо толстухи исказилось в пренебрежительной гримасе.
— Ты безродная девка! Не видишь, куда идешь! Кланяться должна, когда перед тобой графиня стоит.
Прошипела она, дожидаясь от меня дальнейших действий.
— Простите мою неосведомленность, но у вас на лбу не написано о том, что вы графиня. А кланяться не могу, спина болит. Ревматизм замучил.
Графиня, видно, не ожидала от меня такого ответа. Лицо ее пошло красными пятнами, а затем и вовсе побагровело.
— Ваша светлость. Вы осторожней должны быть с внутренним негативом. У вас лицо сильно покраснело. А это говорит лишь о сильном притоке крови к головному мозгу. Не ровен час, паралич разобьет. Лекарь не успеет прийти на помощь, а там и погост. А оно вам нужно. Дышите глубже. Полной грудью, а она у вас вон какая шикарная. Повторяйте за мной: вдыхаем розовенькое, выдыхаем голубенькое. И так несколько раз. Самочувствие улучшается. Одним словом, дыхательная гимнастика или то, что доктор прописал.
— Да… да… да…
Было видно, что леди изрядно заело, и тогда я пришла ей на помощь:
— Как ты посмела? Вы это хотели сказать. Вот видите, не послушали моего совета и уже заикаться начали. Если пары не выпустите, паралич обеспечен.
Очнувшись от нашей перепалки, Ярима подхватила меня под локоть и поволокла к нашей карете, стоявшей невдалеке.
— Киара… ты сошла с ума! Это ведь Клэр Маджонская! Склочней старухе во всем государстве нет.
От такого заявления я остановилась, как вкопанная. Постепенно до меня дошел смысл услышанного. Да и по выражению лица матери поняла, с кем мы повстречались.
— А яблоко от яблони недалеко упало. Гнилые корни издалека вид…
Договорить я не успела от оглушительного вскрика, разнесшегося по центральной площади.
— Доченька!
Я дернулась. Мое тело самопроизвольно отозвалось на голос Флави Корхарт. Мать Ливин сейчас стояла в трех шагах у меня за спиной. А я не представляла, что делать. Врать. Выкручиваться. Но я не могла во второй раз разбить материнское сердце.
Посмотрев на побелевшее лицо Яримы, я улыбнулась ей одними уголками губ, выразив взглядом, чтобы она не беспокоилась, медленно повернулась. В воспоминаниях Ливин ее мать была скромной, забитой женщиной, обожавшая своих детей и не любившая мужа-гуляку. Решение проблемы пришло спонтанно. И я сделала шаг навстречу графине, затем второй. Остановившись напротив нее, постаралась принять искренность во взгляде.
— Леди, прошу меня извинить, но вы ошиблись. Я — дочь Яримы Барванской и Рихарда Корхарт, — сказала это как можно громче, чтобы все зеваки успели хорошо расслышать и поделиться новостями со своими близкими и знакомыми. И, не дав опомниться Флави, подхватила ее под руку и повела в сторону матери, говоря с лаской в голосе: — Пройдемте в карету. И уже вместе обсудим этот вопрос в нашем особняке. 
Женщина, которую я поддерживала под руку, едва шла. И ее можно было понять. Хоронить родную любимую кровиночку, а потом увидеть живой. Я бы сама с ума сошла, если бы со мной такое произошло. А здесь очередной нож в сердце от моих слов. Флави сейчас была не краше моих призраков. Смертельно-бледное лицо, дрожащая нижняя губа и пелена слез на глазах рвали мою душу. Не выдержав, наклонилась и шепнула:
— Не делайте резких движений. Я должна скрываться.
Графиня остановилась. Посмотрела на меня глазами, наполненными болью, коснулась пальчиками моего лица.
— Ты не Ливин, но очень на нее похожа.
— И да, и нет. Лучше пройдемте в карету, и я расскажу вам, почему должна так себя вести.
Посадка в карету не вышла без приключений. По всей видимости, у Флави отказывали ноги, и она никак не могла встать на ступеньку. Эрому пришлось подхватить леди на руки и посадить на сиденье. Лицо графини нужно было видеть. Видно, бедняжку первый раз на руки взяли. Понимаю. Незабываемые впечатления, хоть бы на минуту почувствовать сильную мужскую грудь, а не хилое плечо гуляки-мужа.
Перед тем, как войти в карету, я оглянулась и с ухмылкой осмотрела собравшихся зевак. Хотела фак показать, но решила попридержать свои амбиции. Эх, как из меня перло! Едва себя сдержала. Моя женская психика с трудом сохраняла терпение. Сначала зловредная старуха, потом встреча с матерью.
  
Войдя в карету, я села рядом с Флави. Подхватив ее руку, удивилась ледяным пальчикам и сама не поняла, почему по моим щекам потекли слезы. Повозка тронулась. Нас стало медленно раскачивать. А меня душили слезы. Рыдания вырывались из моей груди. Сквозь пелену слез я смотрела на Яриму и видела в материнских глазах ласку и поддержку.
Графиня Барванская встала, сделав шаг, обняла меня. А я уткнулась ей в живот и, наконец, дала волю слезам. Я выла, как раненый зверь. Рычала, вновь переживая насилие и смерти. Снова мою душу рвала тоска и беспомощность что-либо изменить.
От плача Флави мое сердце обожгло раскаленной лавой. Грудь сжало от горечи и любви к женщине. Отстранившись, от Яримы, я посмотрела на мать Ливин. Наблюдала, как по ее щекам текут слезы одиночества и тоски по родной девочке. Понимала, что материнская любовь к кровиночке рвет ей душу. Да и можно ли обмануть материнское сердце? Оно чувствует, что рядом с ней сидит ее малышка, любимица, которую она носила под сердцем все девять месяцев. Разговаривала с ней, пела, ждала появления на свет. И я не могла противиться воспоминаниям Ливин и тяги к материнской груди. Не выдержав терзаний, шепнула:
— Мама.
Глаза Флави округлились в изумлении. Она потянула дрожащие пальчики к моим мокрым от слез щекам. Вытирая их, с нежностью прошлась по одной щеке, затем по другой.
Сглотнув тугой комок, стоявший в горле, я едва смогла вымолвить:
— Мамочка.
Не сдерживая больше душевных терзаний, прильнула к материнской груди и вновь разрыдалась. Ощутила, как меня заключили в объятия одни материнские руки, а затем и другие.
Тихо покачиваясь в карете, обнявшись, мы рыдали, выливая слезами душевные муки. Матери выплакивали боль потери своих дочерей, их несчастливые судьбы и счастье вновь прижать к себе ребенка. А я купалась в двойной материнской любви и благодарила Богов обоих миров за то, что дали мне почувствовать счастье. Так мы и проплакали до остановки кареты.
Когда Эром открыл дверцу кареты, то несколько мгновений смотрел на нас с непониманием, а затем резко захлопнул дверь. Нашу повозку слегка тряхнуло, когда слуга запрыгнул на козлы, и мы почувствовали, что она вновь тронулась. 
Я вопросительно посмотрела на Яриму.
— На задний двор поехал, — сразу ответила она.
В наш особняк было два въезда. На главном входе воротами не пользовались, а выходили из калитки уже прямо к карете. А со стороны заднего двора был выезд повозкам, имеющимся у нас в наличии. Сейчас туда мы и держали путь.
Появление слуги немного привело нас в чувство. Ярима села на свое место, достав платок, вытирала им мокрые ресницы и лицо. Мы с Флави последовали ее примеру. Недолгая поездка к заднему входу в особняк, дала нам время прийти в себя.
Остановив карету, Эром спрыгнув с козел, некоторое время постоял в нерешительности и лишь затем, подойдя к двери, открыл ее с опаской.
— Эром, — сойдя со ступенек, я хлопнула в благодарности мужчину по плечу. — Спасибо. 
Дождалась, когда матери выйдут, и лишь после этого поспешила к особняку. Открыв дверь, подержала, предлагая графиням пройти, и после вошла сама. Уана встретила нас немного удивленным взглядом.
— Уана… будь добра, принеси нам чаю в малую залу, — отдав указание служанке, последовала на второй этаж. На ходу развязала обессиленными руками ленточки на шляпке. Сняв головной убор, держа его в руках, стала медленно подниматься по ступенькам. Шла, словно в тумане. Волна слабости схлынула, нужно было брать себя в руки и готовиться к разговору с матерью Ливин.
В малой зале я пригласила матерей сесть на диван. А сама пододвинула кресло и, сев в него, стала дожидаться служанку. Начинать рассказ при посторонних не хотела. Призраки молчаливо переглядывались, и по спокойному состоянию Флави поняла, что родственницы не спешили показываться. Вот и хорошо. Графиня и так много пережила. А впереди ей предстоит узнать, при каких обстоятельствах умерла ее дочь.