Развод в 50. Я научусь тебя (не) любить (СИ)

Вдруг это отвлечет его. Хотя бы на пару минут.
И ведь помогает.
– О как, – оживает и даже выпрямляется.
– Да, – киваю, – Любовница погибла, а муж в коме.
Мне казалось, что за ночь я выплакала все, но нет. Новые слезы незаметно подступают, и перед глазами тут же появляется бумажный платочек, который мне заботливо протягивает этот мужчина.
– Если жив, нечего плакать, – произносит он, – Мужа любишь?
  
– Люблю, – всхлипываю, – Знаю, что надо разлюбить, он ведь изменил мне, но не могу.
– Кто сказал, что надо разлюбить? – с усмешкой интересуется незнакомец, – Бабки на лавке у подъезда сказали? А ты слушай больше этих бабок. Они такого иногда насоветуют – волосы дыбом встают.
– А как тогда? Разве можно забыть измену?
– Люди ради любви убивают и умирают, а ты мне про какую-то измену рассказываешь, – заключает мужчина, поднимая во мне волну возмущения.
– У вас, мужиков, все просто, – говорю ему, – Бьет – значит любит, изменяет – забудь и прости.
Не хочется с ним спорить. Все-таки у него проблемы посерьезнее, чем у меня. Но и соглашаться с этой мужской логикой я не могу.
– Все совершают ошибки, – тихо произносит он, – Большие и маленькие. Главное – как мы пытаемся исправить эти ошибки и можно ли их вообще исправить. Если в вашем случае можно и твой муж пытается, точно ничего не потеряно.
***
Философский разговор со случайным знакомым заканчивается на грустной ноте. Ему звонят из морга при больнице, а мне – мои дочери.
И мы расходимся – каждый возвращается в свои заботы и проблемы.
Я оставляю медсестре Веронике свой номер на экстренный случай и уезжаю домой.
Горячий душ, какие-то остатки еды, которые я закидываю в себя по пути, джинсы, свитер и кеды – я больше похожа на робота, чем на человека.
Не помню, как одеваюсь, как беру сумку поудобнее и складываю в нее вещи первой необходимости, если снова придется ночевать в больнице.
Не помню, как еду к своим девочкам, и начинаю соображать только, когда оказываюсь на кухне у Кати.
Передо мной появляются крепкий чай, бутерброды и тарелка супа, но еда не лезет в горло. Делаю маленькие глоточки обжигающего напитка и наблюдаю, как Ульяна расхаживает по кухне туда-сюда.
– Я заберу его, мам, – заявляет мне младшая.
Они все знают. Про звонок Вали и про Федю.
Странно и страшно об этом говорить, но он – их брат. Пусть появившийся на свет при таких обстоятельствах, но родной. И они имеют права знать про его судьбу.
– С ума сошла, – тут же отвечаю ей, – Не ты ли его месяц назад «бастардом» называла?
– Чушь не говори, – подхватывает Катя.
Бледная. Наверное, тоже не спала.
– А что вы предлагаете? – восклицает Ульяна. Она, в отличие от сестры, не бледная, но с более пугающим лихорадочным румянцем на щеках, – Оставить его одного? Мама погибла, папа…, – на секунду осекается, – При смерти.
Я прекрасно понимаю, откуда в ней этот порыв. Глаза Ули выдают все ее чувства – моя девочка винит себя в случившемся.
Но я не позволю. Мои дочки не будут расплачиваться за измену Кирилла. Ни за что.
Достаточно того, что произошло с Ульяной.
– Никуда ты его не заберешь, – отставляю чай, чтобы не пролить, и говорю как можно строже, – Тебе надо учиться, строить карьеру, а не чужим младенцем заниматься. Тем более детей нельзя вот так забирать, без любви или привязанности. Это не кукла. Живой человек.
– Но папа бы не хотел, чтобы Федя остался один, – с подступающими слезами шепчет Уля, – Чтобы его все бросили.
– Папа больше всего в жизни не хотел бы, чтобы ты взваливала на себя непосильную ношу и в итоге была несчастна, – с жаром отвечаю ей.
– Тебе все равно не отдадут Федю, – задумчиво произносит Катя, и мне ее тон не нравится, – Мама права, это не кукла в магазине. У тебя ни дохода, ни мужа и возраст молодой. Детей отдают только в полные семьи, – продолжает она, – Мы с Сашей его возьмем.
– Еще одна! – восклицаю, – Вы обе с ума сошли?
– А что ты предлагаешь, мама? – начинает спорить со мной старшая, – Пусть его увозят в детский дом, чтобы через двадцать лет уже на моем пороге или на пороге моих детей появилась Мила версии «два-ноль»? Чтобы мы прошли весь этот ужас еще раз?
В ее словах есть логика.
Если мы сейчас вот так оставим Федю, он вернется. Чувствую, что вернется. Потому что без любви и воспитания в нем победят гены сумасшедшей Милы.
А вернется он уже к моим детям и внукам.
Но и забрать его…
Как? Смогу ли я?
Да и кто отдаст мне ребенка. Я ему никто.
– Я не знаю, – устало заключаю.
  
Глава 45
 
Месяц спустя 
Месяц прошел.
Со слезами, улыбками облегчения, с отчаянием и моментами радости.
Кирилл выжил.
Пережил ту злополучную ночь, вышел из медикаментозной комы, в которой провел мучительно долгую неделю, и начал постепенно восстанавливаться.
Сегодня я впервые могу прийти к нему в больницу и прикоснуться.
Он будет ходить, сможет вернуться к полноценной жизни и к нам. Пусть не сразу, и на восстановление потребуются месяцы, но он справится.
Потому что сильный. Потому что не имел права умирать и оставлять меня здесь одну.
Впервые захожу в больницу с теплым чувством – в груди больше нет боли и опустошения. Я больше не провожу ночи на лавочке в ожидании очередного заключения врача.
Кажется, черная полоса прошла, и можно жить дальше.
И мое дальше – это билеты на самолет, которые я купила вчера вечером.
То самое море, о котором я так мечтала весь прошлый месяц.
На неделю, две, полгода или пять лет – не знаю. Еще не решила.
Но вылет только через две недели – сначала я должна убедиться, что Кирилл окончательно идет на поправку, а мои дочери вернулись к прежней жизни.
– Доброе утро, Ольга! – здоровается со мной та самая Вероника. Медсестра, которая поддерживала меня все это время.
– Доброе! – отвечаю с улыбкой.
Знаю, что нельзя, но все же передаю подарочный пакет с пирожными для них. Символический жест, мелочь, но девочки расцветают и благодарят.
Забираю у них одноразовый халат, бахилы и иду по направлению к палате Кирилла. Он долго лежал в реанимации, нас к нему не пускали, но вот на днях врач позвонил и сообщил, что я могу ненадолго навестить мужа.
Буквально на десять минут, но я благодарна хотя бы за это.
– Проходите, – сухо произносит мужчина в белом халате, которого я встречаю по пути.
Лечащий врач Кирилла – суровый дядька, примерно мой ровесник.
– Не больше десяти минут, – напоминает он, – Вашему мужу сейчас необходим отдых и полный покой, чтобы побыстрее восстановиться.
– Хорошо, – киваю, чувствуя легкое волнение.
Врач открывает дверь в палату, пропускает меня внутрь, а сам уходит по своим делам.
***
Глаза быстро находят Кирилла. Муж лежит на кровати в центре палаты, неподвижно, и смотрит в потолок.
Он не сразу замечает меня, но все же, спустя пару секунд, поворачивает голову и мгновенно оживает.
– Оля, – голос хрипит, не слушается.
– Тише-тише, – подбегаю к Кириллу, когда он пытается сесть.
Укладываю обратно, пододвигаю стул к больничной койке и сажусь рядом.
Наши руки тут же находят друг друга – его холодая и сухая, и моя горячая.
Беру его ладонь в свои, прижимаюсь губами и начинаю согревать, не замечая, как слезы медленно скатываются по щекам.
Кирилл смотрит. Не отрывается и не моргает.
Как будто впитывает мой образ.
– Ты такая красивая у меня, – шепчет он, а я прикрываю глаза, потому что слез становится невыносимо много.
Я люблю его.
Прекрасно помню про измену и всю боль, через которую нам пришлось пройти, но люблю.
  
Пусть говорят, что дура. Пусть осуждают. Никому не желаю пройти то, через что прошла я.
Измена – табу. Измена – это плохо, и такое нельзя прощать.
Я все это знаю и понимаю каждый осуждающий взгляд. Но пока вот так.