Развод в 50. Я научусь тебя (не) любить (СИ)

Хотя почему «чья-то». Моя.
В больнице медленно умирает моя жизнь. Раненая, после аварии. Возможно, обезображенная.
О последнем я даже думать не хочу, но глупые мысли то и дело подкидываю картинки или Кирилла, или Ульяны.
Пока еду, напряженно смотрю в окно на сменяющиеся улицы. На пешеходов, которые куда-то спешат. На другие машины, которые постоянно сигналят нам. Потому что таксисту не нужно объяснять дважды. Он один раз посмотрел на меня и все понял.
  
Гонит так, что мы доезжаем с одного конца города до другого быстрее, чем президентский кортеж с мигалками.
На дрожащих ногах выхожу из машины, но зайти внутрь не решаюсь.
Отделение приемного покоя, очень много скорых. Одна машина сменяет другую. Повсюду люди в белых халатах и шапочках. Все зачем-то бегают, что-то друг другу кричат и непременно машут руками.
На ватных ногах иду… нет, ползу ко входу, рассматривая каждую приезжающую бригаду. Вдруг на одной из машин будут мои…
«Если их вообще привезли сюда, потому что трупы отправляют сразу в морг», – подкидывает ужасы глумливый разум, пока я кое-как дохожу до главных дверей, открываю и захожу внутрь.
– Девушка, побыстрее, – раздается из-за спины недовольный мужской голос.
Какой-то врач в белом халате. Спешит, расталкивает всех, ругается под нос из-за нашей медлительности.
Но что я могу сделать, если ноги будто налились свинцом?
– Извините…, – шепчу ему в ответ, но так тихо, что он вряд ли слышит.
Впереди мигает красная надпись «Приемный покой», а за стеклом совсем молоденькая медсестра, которая то бумажки перебирает, то напряженно с кем-то разговаривает по стационарному телефону.
Иду к ней, практически наваливаюсь всем телом на эту стойку и хриплым голосом спрашиваю:
– Кирилл… Павловский… что с ним?
– Кто? – раздраженно переспрашивает девушка с бейджиком «Алла Викторова, медсестра», – Громче говорите.
В ее голосе полное равнодушие.
Неудивительно. Сколько таких пациентов к ним привозят и сколько таких родственников приходят, чтобы просто узнать – жив ли твой любимый человек или нет.
– Кирилл Федорович Павловский, пятьдесят лет, ДТП на трассе за городом. Должны были привезти к вам, – откашливаюсь и говорю уже четче.
Алла что-то смотрит в своем компьютере, хмурится, еще раз перепроверяет и выдает:
– У нас такого нет. А он точно выжил? Если ДТП, могли сразу в морг увезти.
– Проверьте еще раз, – отвечаю не своим голосом, – Мне в полицейском участке сказали, что…
– Ой, – перебивает меня медсестра, – В полицейском участке вам могли что угодно сказать. Надо было сначала позвонить нам. Нету их!
Ее «нету» режет слух, но еще больше выводит из себя это непобедимое равнодушие.
А, может, так и надо в медицине, иначе можно сойти с ума от постоянных переживаний.
– Проверьте, – не сдаюсь, – Я не уйду…
– Женщина, долго будете очередь задерживать? – вмешивается вторая медсестра, – Вам один раз уже сказали. У нас система, все в компьютере. Если там его нет – значит, нет.
– Тогда позвоните в реанимацию, в хирургию, – начинаю рычать на них, – Куда там у вас везут пострадавших при ДТП. Их привезли сюда! Я точно знаю!
– Женщина!
– Мама! – среди всего этого «ора» раздается один единственный, самый важный для меня голос.
Отворачиваюсь от медсестер, кручу головой и, наконец, ловлю взглядом…
– Ульяна! – кричу на весь первый этаж, заставляя людей оборачиваться в мою сторону.
Пусть смотрят, пусть ворчат – я никого не вижу. Нахожу в себе силы и подбегаю к дочери, чтобы сжать ее в объятиях и разреветься еще сильнее.
– Мамочка, – в ответ плачет Ульяна, а я начинаю то гладить ее по спине, то целовать в макушку и в щеки как умалишенная.
Живая, целая, стоит рядом со мной.
Узел внутри постепенно расслабляется, и мне уже легче дышать. Прижимаю к себе Ульяну покрепче и утягиваю нас к свободным скамейкам. Туда, где не так много людей и можно поговорить.
– Я чуть не умерла, Уль, – слезы никак не стихают, – Как мне в полицейском участке сказали, что ты с папой попала в аварию…
– С папой? – удивляется она, – Но я в это время была на какой-то заброшенной даче Димы. Я не была в машине с папой.
– Нет? – теперь моя очередь удивляться, – Но полицейский мне сказал, что в машине с папой была молодая девушка…, – осекаюсь.
Ну, конечно.
– Это Мила, – заканчивает за меня Ульяна, – В машине с папой разбилась Мила.
– Мила…
Впервые во мне нет злости на эту девушку. Ни злости, ни желания отомстить за случившееся. Мне вдруг становится все равно на нее.
Главное – Кирилл.
– Да, – глухо произносит Ульяна, – Это все из-за меня, мам?
Резко поворачиваю голову к дочери.
– Даже не смей, – говорю как можно строже, – Не смей себя винить в этом. Слышишь?
– Но если бы не я…, – всхлипывает Ульяна, – Как я могла, мам? Зачем я вообще начала встречаться с этим Димой? Он же… Он такой никчемный. Он тупой. Быдло! Чем я вообще думала?
– Лучше скажи, где папа и как ты здесь оказалась, – перевожу тему, потому что ничего не хочу слышать про этого Диму.
– Папа…, – с тяжелым вздохом тянет Ульяна, – Его привезли на скорой сюда… Вместе с Милой…
– Ты видела его? Разговаривала с врачом? – вопросы сыплются один за другим, – Мне сказали, что его нет в базе.
– Да, – кивает дочь, – Я нашла какого-то врача, и он выяснил, что их только что привезли. Еще не занесли в базу.
И вроде по телу разливается облегчение. Теплое, успокаивающее, но до конца расслабиться я не могу.
Тем более Ульяна выглядит так, будто все очень плохо. Бледная, дрожит, и глаза странно бегают.
Словно ее нервная система не справляется с пережитым.
– Но? – подталкиваю ее.
– Он… этот врач сказал, что все очень плохо, – сквозь новый поток слез отвечает дочь, – Что на них живого места не осталось…
Ничего не отвечаю. Отворачиваюсь в сторону и глотаю слезы вместе с ней.
***
Так проходит час или два.
Мы просто ждем.
Ждем и всматриваемся в каждого медработника, кто идет в нашу сторону. Но все они проходят мимо, даже не замечая двух плачущих женщин.
В приемном покое тоже не говорят ничего вразумительного.
«Ждите!»
И мы ждем, потому что больше ничего не остается.
А в голове одна успокаивающая мысль – если заставляют ждать, то все не так страшно. Значит, он жив, и тогда я буду ждать сколько угодно.
Лишь бы спустя время вышел врач и сказал, что Кирилл выжил.
И врач выходит. Тот самый, с кем разговаривала Ульяна, судя по тому, как она на него смотрит.
С той же надеждой во взгляде, что и у меня.
– Вы – родственники Павловского? – сухо интересуется врач.
Молодой мужчина, около тридцати лет. В синей хирургичке и белом халате.
Он тоже смотрит с равнодушием. Наверное, даже с большим, чем я наблюдаю у медсестер.
– Да, – обе энергично киваем.
– Следуйте за мной.
Подскакиваем и бежим по коридорам за врачом. Поворот, направо, по пути кое-как надеваем бахилы, маску и одноразовый халат.
Доходим до кабинета врача, и нас опять просят подождать.
Ульяна с шумным вздохом прислоняется к стене, а я начинаю наворачивать круги по коридорам. Наверное, так нельзя делать, но стоять на месте я не могу.
– Мам, ты куда? – шепотом спрашивает Ульяна.
– Я тут, – шепчу в ответ, но продолжаю ходить.
Теперь не просто кругами, а иду куда-то прямо. Словно беспокойные ноги сами меня ведут.
Дохожу до конца коридора, поворачиваю вроде бы назад, но оказываюсь в совершенно другом месте.
В очень жутком месте, потому что взгляд тут же натыкается на две каталки. С телами. Под окровавленными простынями.
Надо бы уйти, убежать. Нас там ждет врач. И вообще вряд ли мне можно тут находиться.
  
Но странное чувство заставляет остаться, и я жадно осматриваю эти каталки. Одно тело побольше, другое поменьше.
Подхожу ближе, замираю и прислушиваюсь.