Компас и клинок. Книга 1
А еще хотела бы – больше всего на свете – спасти того парня с корабля.
Мы с Агнес загружаем первую тележку. Груз в морской воде набух и потяжелел, а по углам ящиков уже собрались водоросли. Самые прилипчивые я сдираю и закидываю ящик через бортик тележки. Рядом стоит старуха Джони и наблюдает за нами, пожевывая губами мундштук своей глиняной трубки. Хоть она и не курит, трубка всегда при ней. Плечи обрамляют змеевидные плети волос, скрывающие за собой ее лицо.
– Надеюсь, оно того стоило, – запыхавшись, ворчит Агнес, помогая мне с очередным ящиком.
Нас обеих колотит, руки и ноги двигаются судорожными рывками, а дрожь пробирает до костей. В море было не холодно, но буря слишком разошлась, чтобы улизнуть обратно, под волны, в тепло под стать жару крови.
– Помнишь прошлый улов?
Я киваю. Это были бочки засоленных сардин, целая сотня. Хватило, чтобы прокормиться всего пару месяцев, да и дозор на нас всерьез ополчился. Нас допрашивали, по пятам ходили, раздавали плакаты о розыске. Которые мы сжигали у них за спиной. Срывали и пускали на растопку.
Дозорным невдомек, каково это. Им не приходится страдать от голода или пережидать холодные зимы в продуваемых ветрами хибарах. Зато они не прочь брать взятки, эти парни с главного острова, в своих алых кителях, раздающие судебные предписания и указы об аресте, – в их руках сосредоточена власть. Загребают все, что только можно. И поэтому в моих глазах они гораздо опаснее моря. Им нравится похищать людей по ночам и вздергивать их на виселицах.
Когда последняя тележка загружена, раздается свист Брина. Наш сигнал к отходу. Мы растворяемся в ночи, не оставляя за собой ни следа. Ни отпечатков ног, ни следов от тележек. Все смывает прибой.
Наутро все в деревне настороженно затихают. Солнце отлепляется от горизонта, и остров накрывает теплой волной. С весной приходит надежда, возрождаются растения, появляется свежая пища. Но под покровом новизны скрывается тяжесть содеянного. А именно наш груз, тщательно упрятанный подальше от любопытных глаз и загребущих рук. Отец, щурясь на солнце, уже чинит сети, так что я сажусь рядом с ним, поджав ноги, и натягиваю сети на колени. Мы работаем в приятной тишине, обмениваясь концами плетения, а мимо нас туда-сюда снуют земляки. На следующий день после кораблекрушения у нас всегда так. Ходишь словно по выжженной земле, в страхе, как бы не заявились дозорные с их вечными допросами.
– Ты вчера так на нее была похожа, – начал отец и глянул мельком на меня. – Свои золотистые волосы она заплетала точь-в-точь как ты. В длинный жгут через плечо. У тебя теперь даже глаза как у нее. Темно-синие. Никогда таких не встречал. Сама понимаешь.
Передо мной сразу встает ее образ, и в груди начинает щемить знакомая боль. Глаза у нее были цвета океана, у матери. Темно-синие, темнее я еще ни у кого не видела. У отца глаза светло-голубые, как и у многих других в Розвире, но я пошла не в него.
– Знаю.
– Хочется порой…
– Чего? – спрашиваю я, а раздражение так и бурлит внутри. – Чего тебе хочется?
– Бок уже сходила проверить?
– Просто синяк. Сегодня уже не болит, – отрезаю я, нахмурившись и не поднимая глаз от сетей.
После бури отец никогда не выходит рыбачить. Говорит, дурная примета, будто на улов падет проклятие.
– Так чего тебе хочется?
Он опускает сети и смотрит на меня. Впервые за долгое время. И я знаю почему. Я слишком быстро выросла, отбросив детство, как старую кожу. И теперь при взгляде на меня он вспоминает все, чего лишился. И чего еще может лишиться, если вдруг что-то случится со мной.
– Чтобы ты не пошла по ее стопам. Не была такой своевольной. Чтобы тебе не передалась песнь моря. Это гораздо серьезнее, чем у других в вашей чертовой связке. Не то что у Кая и Агнес – да даже у Брина. Это другое. Ты… ты другая.
Вот оно. То, к чему он вел все это время. Когда мать погибла, ее место на канате заняла я. Так же как и Агнес. Обеих наших матерей унесла одна и та же буря, одно и то же кораблекрушение, вот уже шесть лет назад. Наутро их тела, покалеченные и исковерканные, выбросило на берег. Я подменила мать в двенадцать лет. Агнес было тринадцать. Мы обе выросли с режущим ощущением на ладонях.
Чего я не рассказываю, просто не могу ему рассказать, – что ради этого я и живу. Даже шесть лет спустя, когда по деревне пролетает свист Брина – сигнал о кораблекрушении, – я словно оживаю. А в море, как только нащупаю ритм, когда оно обвивает меня и заключает в буйные объятия, я обретаю покой. Больше всего мне хочется просыпаться и чтобы кругом было море. Найти команду и корабль, куда бы меня взяли, и уйти под парусами в свинцовую бездну.
Только отцу я этого рассказать не могу. Эта мечта завела бы меня только глубже в пучину – и дальше от него, удерживающего меня, словно якорь, на острове. Его бы это сломало. Он бы никогда не понял.
– Отец… – Я прикусываю губу, и меня переполняют сомнения.
Мне хочется его утешить, мол, со мной ничего не случится. Но этого я обещать не могу. Не тогда, когда я постоянно участвую в этих вылазках.
– Ты обещал отдать мне ключ к ее сундуку на восемнадцатилетие. Уже два месяца прошло, – тихо говорю я.
Оно уже давно зовет меня, море, постоянно зовет. Я слышу песнь волн, их мерный плеск и рокот. Но не со скалистого обрыва. А из деревянного сундука в отцовской спальне, который он все время держит под замком. И где хранятся все мамины вещи, памятные безделушки и блокноты. Манящий зов из сундука порой так громко звучит, что я посреди ночи просыпаюсь в жару. Года два назад я пыталась взломать его, но только обломала о дерево ногти. Замок не поддался.
– Изменить свою натуру я не могу, но ты же знаешь, я не стала бы… Я тебя не брошу. Так просто. Мне… мне просто важно узнать о ней. Мне нужно понять, почему она была так непохожа на других. Почему я тоже другая.
Отец медлит, взвешивает слова, словно ему больно их произносить, как будто они камнем придавили язык.
– Я передумал, Мира. Придется еще подождать.
Я горько смеюсь. Догадывалась ведь, что, сколько ни подгоняй, добровольно он ключ не отдаст. Ожидание растянется еще на год, потом лет на пять, и я так и останусь на Розвире, дожидаясь, когда отец наконец-то решится. Каждый раз, привязываясь к канату и выплывая на кораблекрушение, я чувствую, как он забрасывает мне на плечи якорь. Тормозит меня. Удерживает на острове. Но меня не отпускает чувство, что тут есть какое-то второе дно и ответы я найду в сундуке.
– Нельзя же целую вечность держать все в секрете. Что там такое? Чего ты так боишься?
– Уверен, ты сама прекрасно знаешь. – Он поднимается, но на меня уже не смотрит.
– Отец…
Я протягиваю руку, но горечь разочарования встает комом в горле. Мне не хочется его ранить. Он для меня дороже любых драгоценностей, роднее у меня никого не осталось. Но отец, как водится, только качает головой. Я цепляю пальцами его куртку и ощущаю колкость грубой шерсти. Нахмурив брови, он смотрит на мою руку, и в уголке его глаза будто бы набегает слеза. И взгляд у него точь-в-точь такой, как прошлой ночью, когда он отдавал мне перчатки. Будто я – весь его мир и, если он отдаст мне ключ от сундука, я могу ускользнуть.
– Отец…
Он шмыгает носом, пытаясь прикрыться улыбкой, не слишком-то искренней.
– Топай давай. Обсудим это через пару месяцев.
Я киваю, но сознаю, что ответ и тогда не изменится, и просто глотаю обиду.
Из-за его спины я вижу, как Агнес заходит за угол соседнего дома, и поднимаюсь, чтобы подойти поздороваться. Я пытаюсь отогнать мысли о мамином сундуке и нежелании отца принять меня такой, какая я есть. Агнес и так частенько приходилось выслушивать мои переживания и обиды по этому поводу. А день сегодня выдался хороший. Как и всегда после кораблекрушения – ведь мы выходим из бури богаче, чем были, пока она не завела к нам то судно.
