Компас и клинок. Книга 1
– Мы не можем их бросить! – выкрикивает Кай, и по толпе проносится одобрительный гул. – Если мы оставим их в этой тюрьме дожидаться суда, их даже никто не накормит. Их заморят голодом.
– Но залог… Вы только посмотрите, сколько с нас просят.
– …западня, только и всего.
– Наказать хотят нас в назидание другим. Мерзавцы…
– Хватит, – выпаливаю я, только выходит громче, чем я думала. – Хватит уже! Прекратите.
Я встаю, сжимая в руке листовку, и окидываю взглядом ряды глаз, ввалившихся от недосыпа, до краев наполненных ужасом. Я сглатываю; интересно, в моих глазах отражается то же самое?
– Даже если продадим все блестки, весь улов, этого все равно не хватит, чтобы заплатить залог за обоих и вызволить их на свободу. А дозорные только того и ждут. Ловят нас на живца. Поджидают, чтобы мы на это купились.
В доме для собраний повисает давящая тишина. Никто меня не перебивает, даже отцовские товарищи у дальней стены. В комнате, где столько людей, разных мнений и зычных голосов, это пугает больше всего – что ни у кого и слова в ответ не находится. Как будто все наши надежды заранее рухнули.
– На залог нам не хватит. И они это знают. – Я перевожу дух. – Они хотят нас сломить. Чтобы мы перестали топить корабли. Чтобы подмять нас под себя, закрыв глаза на то, как мы умираем от голода.
Шепотки пересыпают тишину, перерастая в целый водоворот.
– А значит, одному из семерки придется пойти и предложить себя в обмен на них. – Я закрываю глаза. – Я пойду.
В комнате воцаряется полный бедлам. Выкрики «нет» перемежаются с призывами освободить Брина. Люди сбиваются в группки и берутся обсуждать, кто для нас ценнее. Я, одна из семерки, мой отец, рыбак, или наш предводитель, Брин. Агнес впивается ногтями мне в руку и насильно тянет на место. Я на автомате сажусь, но сама вся дрожу. Такое ощущение, что все пошло не так.
– Как ты могла? – разъяренно шепчет она. – Даже заикнуться о том, чтобы поменяться с ними местами?
Я хватаю ее за руку в ответ и оборачиваюсь к ореолу ее рыжих волос. Я держусь как могу, стараюсь отринуть самую свою сущность, и меня охватывает страх. Отдышавшись, я его перебарываю и убеждаю себя не трястись за собственную шкуру. Корю себя даже за мысли об этом. Как я могу бояться поменяться с ними местами, когда на кону жизнь отца? Я стискиваю зубы, а крики тем временем становятся все злее, люди пихают друг друга, споря чуть ли не с пеной у рта. Запах отчаяния в воздухе густой, как туман.
– Это все равно не сработает! – выкрикивает Кай, прорываясь сквозь шквал голосов. – Они просто повяжут Миру заодно с ее отцом и Брином. Как только капитан узнает, что она топила корабли, все будет решено. Третьей пойдет в петлю.
Одобрительный гул громыхает у меня в голове. Я всхлипываю, осознав, насколько безнадежным был мой план.
– Мне нужно на воздух, – шепчу я на ухо Агнес и дожидаюсь, чтобы она разжала руку.
Агнес зажмуривается так сильно, что на веках у нее образуются складки. Кай обнимает ее одной рукой и кивает мне. Взгляд у него пронизывающий и твердый. Такой же твердый, как молоток с долотом, которыми он мастерит гробы. Как и я, он видит, что нас ждет. Если их повесят, дозор одержит верх. И это сокрушит весь остров.
Втягивая неподвижный воздух, я подставляю лицо солнцу и греюсь под его лучами. Но голоса людей, их страх преследуют меня по пути из деревни. И мне никак от них не уйти. Я перебираю в уме каждое мнение, мысли мечутся в голове, так что приходится остановиться. Я с такой уверенностью поднялась, убежденная, что план сработает. Но вдруг дозору нужна не только моя кровь? А вдруг она им вообще не нужна?
Я пускаюсь бежать. Подстраиваю бег под стучащую в висках кровь, и с каждым шагом деревня, голоса – все уносится прочь. Ноги мчат меня в единственное место, где мне бывает спокойно. Я сползаю по дюнам, и песок подо мной осыпается, а ноги царапает бледно-зеленый песчаный тростник. Я стягиваю ботинки, носки, потом футболку и бриджи. Снова бегу – до тех пор, пока волна не достигает самой груди. Я закрываю глаза и отдаюсь на волю волн.
Море расступается передо мной, и я погружаюсь все глубже и глубже. Оно сейчас так безмятежно, и я удивляюсь, как море предугадало, что мне это нужно. Окунуться в его распахнутые объятия.
Я нахожу подводное течение, петляющее по потаенной тропке между скал, и мягко продвигаюсь по воде вперед. Потом ныряю в тишину морского дна и провожу рукой по листьям водорослей. Сердце понемногу унимается. Тишина на дне глубокая и древняя, как сама вода, прорезавшая себе путь внутрь земли. Она меня успокаивает, утихомиривает мельтешение мыслей, и разум проясняется. Я загребаю рукой пригоршню песка, разжимаю пальцы и смотрю, как песчинки опускаются на дно.
Подводный мир – словно бдительный наблюдатель. Ожидающий, когда я сделаю выбор. Я отталкиваюсь от морского дна и стрелой взлетаю вверх. И, выныривая на поверхность – с отчетливым запахом моря и соли на коже, – я уже пришла в себя.
И тут я снова ее слышу.
Ту самую песнь, ее песнь, проникшую под самую кожу, зовущую меня назад, на берег. Она раздается эхом внутри, тихо и печально, и я вспоминаю, как мама первый раз мне ее напевала. Прямо под водой, когда мы плыли вместе солнечным июньским днем. И я влюбилась в океан, пронизанный неслышным отзвуком ее голоса. При отце она ни разу не пела, как и при жителях острова. Только при мне, под водой, в прекрасной приглушенной тишине. Я и раньше следовала за ее голосом, последую и сейчас.
Выбравшись на пляж, я уже знаю, что делать. Я вытряхиваю содержимое карманов и открываю мамину записную книжку на последней странице. Выровняв дыхание, шепотом зачитываю цифры, огибающие восьмиконечную звезду. Все так просто, так очевидно, что я не понимаю, как сразу не догадалась. Это же координаты.
Даже сейчас, сквозь разделяющие нас года, мама протягивает мне руку и указывает путь. Всякий раз, когда я теряюсь, она дает мне надежду.
Я торопливо одеваюсь и заплетаю наспех косу через плечо. Мама всегда говорила, что если мне понадобится ее помощь, если вдруг я окажусь в беде – нужно просто идти на голос. Следовать за песнью, и тогда я обязательно ее разыщу. Я понимаю, что мама мертва и тело ее давно лежит в сырой земле, но песнь ее зовет меня до сих пор. И сейчас мама нужна мне как никогда. Нужна отцу. Я делаю вдох и направляюсь обратно, в деревню.
Прежде чем постучаться, я прячу записную книжку в карман. Нельзя, чтобы кто-нибудь ненароком о ней узнал и отнял ее у меня, пока я не нашла свой собственный путь.
Я захожу в домик знахарки и вижу – Сет, вчерашний выживший, сидит и кромсает пальцами буханку хлеба. Он сидит у камина, и дрова потрескивают в лиловом от морской соли пламени. Знахарка, почти не двигаясь, сидит в углу комнаты. Я иду прямо к Сету, тогда она тут же встает и, окинув меня жалостливым взглядом, точно как старуха Джони, выходит на улицу. Я на секунду прикрываю глаза. Жаль, что нельзя повернуть время вспять. Жаль, что я тогда, на пляже, не доверилась своим инстинктам и не отговорила Брина плыть к той ветхой шхуне. И тогда сегодняшний день сложился бы совершенно иначе.
– Уже не лихорадит, я смотрю?
Сидит он в той самой одежде, в которой я нашла его на пляже: из-под одеяла торчит воротничок, а когда он шевелит ногами, выглядывают штаны. Только пятен от соли и дыр уже не видно. Видимо, знахарка или кто-то из ее братьев починили его одежду и выстирали. Они, очевидно, решили, что он не представляет угрозы, и я гадаю, наплел он им чего-то или правда ничего не скрывает.
Сет откашливается и, отодвинув еду, кладет руки на стол. Весь внимание. Я медлю, замечая, с каким надменным и в то же время совершенно невозмутимым видом он сидит за столом. Я расправляю плечи и волевым усилием сосредотачиваюсь на том, зачем пришла. А не на его губах или туго натянутой на груди рубахе.
Он проницательно улыбается, как будто для него я открытая книга. И я, сама того не желая, заливаюсь румянцем.
– Только благодаря вашей знахарке. И тебе, конечно, это же ты меня нашла.