Крупным планом

– Простите, мистер Брэдфорд. Никто не отвечает…
Я внезапно решил уйти из офиса. Схватил свой кейс, пальто и направился к двери. Эстелл удивленно воззрилась на меня.
– Я погано себя чувствую, – заявил я. – Решил на этом закончить.
– Может быть, нужен доктор или еще что-нибудь? – с беспокойством спросила она.
– Нет, мне бы только в койку. Что-то вроде желудочного гриппа. Сутки, и я буду в порядке. Нет ведь ничего срочного?
– Ничего такого, что не может подождать до понедельника.
– Отлично. И если позвонит моя жена… – Эстелл выжидающе смотрела на меня, – просто скажи, что я вышел. Хочу устроить ей сюрприз дома.
Я видел, что Эстелл с трудом старается удержать ползущие кверху брови.
– Как скажете, мистер Брэдфорд. Мне вызвать машину, чтобы отвезти вас на Центральный вокзал?
– Быстрее поймать внизу такси, – отказался я.
– Выздоравливайте, мистер Брэдфорд.
Она знала, что я вру.
– Постараюсь. Хороших выходных, Эстелл.
Поезд в 12.46 с Центрального вокзала был почти пустым. Пустой была и платформа в Нью-Кройдоне. Я быстро пошел по Адамс-авеню, удивляясь, что чувствую себя не на своем месте. В рабочий день в половине второго трудно встретить мужчину от двадцати до пятидесяти лет на улицах Нью-Кройдона. В это время город становится царством образованных женщин, которые, как Бет, когда-то любили сидеть на полу в общежитии какого-нибудь колледжа вроде Смит или Уеллсли, передавая друг другу трубку с гашишем, потягивая дешевое вино и давая клятвы никогда не превращаться в домохозяек в таком аккуратном пригороде, как этот.
И тем не менее все они оказались здесь, одетые в лучшие одежки а-ля-Шотландия от «Брукс-энд-бразерс» и хаки, худенькие, со все еще белоснежными зубами, все еще блестящими волосами (которые все еще стягивает черная шелковая лента). Их тридцатилетние лица все еще выказывают разочарование, которое неизбежно вызывают у них мужья и дети. Просыпаются ли они так часто, как я, в неурочный час ночью и удивляются, как вышло, что они подчинились инерции? Или попросту воспринимают Нью-Кройдон как уютное гнездышко, дарованное им судьбой? Понимая, что во вселенском масштабе у них практически нет причин для жалоб: жизнь их удобна и хорошо устроена.
Когда я свернул на свою улицу, то услышал, как в груди бьется сердце. Что, если я застану дома этого мужика? В нашей постели. Что, если…
Я ускорил шаг, почти бежал, но тут же заставил себя остановиться и пойти неторопясь. На Конститьюшн-Кресент не принято бегать в костюме, если не хочешь стать главным персонажем местных сплетен. Тут недавно видел Бена Брэдфорда среди бела дня, так он мчался по улице, явно чем-то озадаченный. Полагаю, он наконец догадался…
Я добрался до своей входной двери. Глубоко вздохнул. Тихо вставил ключ в замочную скважину и повернул его со всей возможной осторожностью. Прокрался внутрь и медленно закрыл за собой дверь. Сбросил пальто, сел на специально поставленную здесь скамеечку 1768 года из гостиницы в Провиденс и стянул свои тяжелые туфли. Затем, держа туфли в одной руке, я осторожно поднялся по лестнице и прошел по коридору, не сводя глаз с двери в его конце. Добравшись до нее, я потянулся к ручке, выдохнул, толкнул дверь и ввалился за ней в комнату.
Ничего. Ничего, кроме кровати, идеально застеленной лоскутным колониальным покрывалом, под головой валики под стать покрывалу, и коллекция тряпичных кукол, датированная 1784 годом, Филадельфия. Я всегда ненавидел этих блядских кукол – и уверен, что это чувство было взаимным, поскольку они таращились на меня с явным неодобрением.
Я сел на край кровати, постарался успокоиться, услышать в тишине что-то различимое, узнаваемое, например эротические стоны или звуки поспешного одевания. Ничего. Но я все еще сомневался, поэтому обошел все комнаты. Пустой дом. Остался только подвал. Закрытая дверь. Раз, два…
Дверь распахнулась. Все чисто. Ничего, кроме моих игрушек.
Облегчения я не почувствовал. Где она может быть? Наверняка у него. Но где он живет? Как они встречаются? Что они делают в данный момент?
 
В душе появился страх. Беспомощный страх – ведь я знал, что не могу сделать ничего, только сидеть здесь и ждать ее возвращения.
Я стянул пиджак и швырнул его через комнату. Туда же полетели брюки от костюма. И моя белая рубашка и галстук. И черные носки. Одежки на тысячу баксов были свалены в кучу на полу. Затем я пошел к комоду, который стоял за тренажерами, выудил шорты и футболку, разыскал кроссовки и крутанул стойку с CD в поисках чего-то громкого, всепоглощающего. Бинго. Малер, Шестая симфония. Запись венского филармонического оркестра под управлением Бернстайна. Величавые звуки, эмоциональное fortissimo, освобождающее от ощущения надвигающейся беды, от сознания, что жизнь – неудачное приключение, которое надо перетерпеть. Я надел наушники, забрался на тренажер и нажал кнопку дистанционного управления магнитофоном. Темные, громовые звуки донеслись из двух динамиков. Саркастическое фырканье тромбонов. Высокий взвизг скрипок, которые вступили, открывая основную тему. Как раз когда я уже начал потеть, моего плеча коснулась рука, и я невольно вздрогнул.
– Что ты здесь делаешь? – Бет выглядела удивленной и немного обеспокоенной, застав меня в такое неурочное время дома.
Я снял наушники.
– Приболел, ушел домой, – ответил я, переводя дыхание.
Она скептически оглядела меня:
– Приболел? В самом деле?
– Что-то вроде желудочного гриппа. Почувствовал себя плохо в офисе.
– Тогда что ты делаешь на тренажере?
– Когда я сошел с поезда, все уже прошло.
Мои слова звучали малоубедительно. Она опустила глаза вниз и увидела мой мятый костюм от «Брукс Бразерз».
– Похоже, ты чертовски торопился к тренажеру.
– Все еще переживал по поводу новостей о Джеке, вот и все, – соврал я. – Вот и отыгрался на костюме.
– Я только что принесла его из чистки, – заметила она, поднимая костюм. – Выкинутые на ветер двенадцать долларов.
– Еще одна чистка нас не разорит, – заметил я. – Ну, ты это сделала?
– Что сделала? – Она выглядела встревоженной.
– Купила диван Эмерсона?
– А… ты об этом. – Она явно почувствовала облегчение. – Решила отказаться. Слишком дорого.
– Мы можем позволить себе двадцать две сотни.
– Четырнадцать пятьдесят.
Упс!
– Ну, мы определенно можем заплатить четырнадцать сотен пятьдесят, – сказал я. – Деньги не должны были тебя останавливать.
– Я просто старалась быть разумнее.
Бет и разумная трата денег? И солнце вращается вокруг земли.
– Значит, ты так и не ездила в Уэстпорт? – спросил я, пытаясь изобразить полное отсутствие заинтересованности.
– Мне не хотелось садиться за руль, вот я и отправилась в Стэмфорд, побродила по пассажу.
– Купила что-нибудь симпатичное?
– Нет, просто глазела…
Чушь собачья. Бет никогда не ходила в пассаж, чтобы просто поглазеть. Теперь пришла ее очередь смущаться. Она явно гадала, понимаю ли я, что она лжет.
– Но я забрала заказанную семгу, – сказала она. – И купила бутылку этого изумительного вина из Новой Зеландии, совиньон блан «Туманная бухта».
– Где ты о нем узнала?
– Герб из винного магазина пел этому вину дифирамбы.
– Герб, как правило, знает, о чем он говорит, – заметил я. – Жду, когда можно будет попробовать.
Неловкое молчание было прервано звуком открываемой входной двери, ревом Джоша и голосом Фионы:
– Побудь здесь, слышишь?
И крик Адама в ответ:
– Я же смотрю «Улица Сезам», ты что, забыла?
– Эй, парень! – крикнул я с лестницы.
– Папа? – закричал в ответ Адам голосом, полным детского восторга.
Когда он скатился по лестнице, я нагнулся, чтобы поймать его в объятия. Затем поднял вверх.
– Ты мне подарок принес? – спросил он.
Мы с Бет переглянулись и улыбнулись. Адам готов был получать подарки ежеминутно.
– Я принес тебе себя, – ответил я.