Честная игра
И вот то совпадение, что толпа расступилась, чтобы дать Тедди и Филиппе возможность закончить действительно прекрасный танец, было последней каплей в чаше страданий Джервеза.
Совершенный танец — прекрасное и даже волнующее зрелище. Тедди и Филиппа танцевали с серьезными глазами, немного мечтательно и гармонично в мельчайших движениях; молодость сплелась с молодостью, восхитительно, без напряжения.
— Очаровательная пара! — сказал кто-то возле Джервеза, и его ум словно эхо повторил эти ненавистные слова.
С секунду он испытывал жгучую зависть к светлым блестящим волосам Тедди, к его столь очевидной, несравненной юности. Ничто не могло с ней сравниться; это была единственная вещь, которую ни власть, ни бесконечное богатство — ничто не могло вернуть, раз мы ее потеряли.
Джервез продолжал наблюдать, музыка продолжала играть, а Филиппа и Тедди танцевали, перебрасываясь словами, улыбкой. Светлая голова наклонилась к золотистой головке.
Музыка кончилась. — «Наконец!» — горько подумал Джервез. Тедди и Филиппа вышли из круга, не разъединяя рук… Это длилось одно мгновение, но Джервез заметил.
Он направился прямо к Филиппе и вежливо сказал:
— Очень эффектно!
— Хэлло, Фл… лорд Вильмот! — сейчас же поправился Тедди. — Видели, как у Филь со мной прошла «Астарта»? Хороший танец, вы не находите?
У Джервеза было крайне неприятное чувство, надо было взять себя в руки. Он ни за что на свете не мог бы сейчас ответить в тон Тедди; он сделал огромное усилие и промолвил, надеясь, что говорит обычным голосом:
— Я только что сказал Филиппе, что это был эффектный танец.
Тедди был так же высок ростом, как и он, и его голубые глаза глядели прямо в серые глаза Джервеза, и Джервезу показалось, будто его глаза дерзко улыбаются, и что, несмотря на все его усилия, Тедди все понял.
Он всем корпусом повернулся к Филиппе.
— Думаю, что тебе уже хочется домой?
— Теперь? Так вдруг?
— Смилуйтесь! — вмешался, смеясь, Тедди.
Джервез почувствовал, что задыхается, он потрогал галстук, поправил воротничок и сказал немного глухо:
— Тогда давай танцевать, хорошо?
По крайней мере, танцуя, он держал ее в своих объятиях. Движение его успокоило, вдыхая аромат ее волос, ощущая гибкость и упругость ее тела, он старался избавиться от той волны ревности, которая грозила его захлестнуть.
Филиппа только что танцевала с человеком много моложе его; он наблюдал за ними, и это породило в нем почти невменяемое чувство горечи, ревности и подозрения.
Он слышал собственные слова:
— Тебе, верно, скучно после твоего последнего тура?
Филиппа, смеясь, сжала его руку:
— Ну, Тедди почти профессионал! А я нет.
— Все же тебе нравится с ним танцевать… Это было… вы оба выглядели так…
У Филиппы промелькнуло было в голове, что он взбешен тем, что она танцевала с Тедди, но она прогнала эту мысль как нелепую. Для чего же люди идут на танцы, если не для того, чтобы танцевать?
Ее молчание усилило подозрительность Джервеза… Она боится выдать себя… ага… Не так ли?
Филиппа, взглянув на него, решила, что он выглядит очень усталым и что вообще уже довольно поздно.
— Пойдем домой, милый! — сказала она.
У дверей их окликнул Тедди:
— Неужели уходите? Вот сони!
Филиппа рассмеялась.
Настроение Тедди, полное бессильной горечи, толкнуло его на дальнейшее.
— Не давайте себя утащить, Филь, — продолжал он смеясь, но глядя на Джервеза. — Уговорите лорда Вильмота вас оставить. Мы все вас проводим домой.
Кто-то в это время старался протолкнуться в их сторону; Джервез продвинул Филиппу вперед, и она, обернувшись, весело кинула назад: «Доброй ночи!»
За дверьми по крайней мере было немного больше воздуха, а дома даже прохладно; открытые окна, электрические вентиляторы, полумрак, легкое движение воздуха, тишина и покой…
Джервез зашел к Филиппе пожелать спокойной ночи.
Она уже спала, укрытая одной простыней. Она лежала в позе абсолютного покоя; небольшая кучка смятого шифона на полу указывала на то, что она прямо из платья проскользнула в кровать.
Она выглядела ребенком; казалось почти невероятным, что она была его женой.
Он прикрыл ее поверх простыни тонкой шелковой шалью и на цыпочках вышел из комнаты.
ГЛАВА IX
Это весна, которая не расцветет,
Но мы довольно жили, чтобы знать,
Что то, чем мы не обладали, — остается,
А то, что было нашим, то уйдет.
Сарра Тисдейл
На поляне, напоенной солнцем, пахнущей вереском, тишину которой нарушали лишь шум крыльев взлетающей птицы да жужжанье пчел, Филиппа поведала Джервезу о том, что подарит ему сына.
— Так как это должен быть мальчик, мы его назовем Робин-Джервез, у него будут золотые волосики, и он будет толстячком, золотой локон у него будет завиваться кольцами как раз на макушке головы! Теперь скажи, милый, что ты рад!
— Рад! — повторил Джервез, чувствуя, как безумно забилось его сердце; он ликовал, и от острой нежности болела душа… Его сын и ее, Филиппы… а ведь сама она выглядела иногда совсем ребенком.
Он ответил нетвердым голосом, положив руку ей на плечо:
— И нам теперь нужно будет очень следить за тобой…
— С какой стати? Ведь у Фелисити были Дэвид и Беби совершенно, ну совершенно просто! Почти совсем без каких-либо особенных хлопот.
Джервеза мало интересовало, что переживала в свое время Фелисити; она была из другого материала, чем его жена, более твердой породы во всяком случае.
С тех пор Робин-Джервез неотступно следовал за ним: он сажал его на пони, учил обращаться с его первым ружьем… Сын… сын… в Фонтелоне…
Он поделился новостью с Биллем, и тот радостно воскликнул:
— Великолепно, клянусь Богом! Я так и думал, что уже пора быть новостям! Долли будет на седьмом небе!
И все так же радовались некоторое время, а потом перестали об этом думать.
Даже Филиппа.
У нее было превосходное здоровье, она была в восторге и чувствовала себя прекрасно. Она велела приготовить детскую комнату, кое-что накупила, а потом как будто потеряла к этому всякий интерес, по крайней мере, так казалось Джервезу.
Когда он услышал, что она как-то каталась верхом, с ним чуть не случился удар.
Филиппа смеялась и говорила:
— Фу, как глупо с твоей стороны так огорчаться! Но раз это тебя так волнует, я больше не буду.
Джервез боялся, что рождественские праздники ее чересчур утомят.
— Но мы должны пригласить знакомых! — плакала Филиппа. — Милый, остаться одним на Рождество! Ведь так никто никогда не делает! Гостей и елку, и немного веселья!
Конечно, она настояла на своем, и Фонтелон был полон гостей. К тому же на Рождество выпал снег, что ужасно обрадовало Филиппу, так как ни одна из ее собак еще не видела снега.
Она сама вывела их всех: и эльзасского щенка, и Джона — легавую собаку, и Джеймса, и Ричарда-Львиное-Сердце, который ворчал, когда упал в снег. Собаки отнеслись к снегу недоверчиво и были очень недовольны. Филиппа их подбадривала и смеялась.
— Ты простудишься, — предупреждал ее Джервез.
Филиппа выпрямилась, Ричард обхватил ее лапами, и она сказала:
— Дорогой, ты сейчас будешь как Харли-стрит, если ты не перестанешь! «Провинциал на Харли-стрит» — так назвал бы эту сцену тот новый писатель, который пишет про женщин и собак!
Джервез засмеялся.
— Все та же, — начал он, вынимая портсигар и следуя за ней.
— Все та же? — вспыхнула Филиппа. — Ты, верно, хотел сказать, что я выглядела очень мило, — не так ли?
Они сидели в будуаре Филиппы; на дворе сгущались жемчужные сумерки, какие обычно бывают, когда выпадает снег, в комнате вспыхивали и сияли языки пламени.
Филиппа лежала в большом кресле, подвернув одну ногу под себя, она вся сияла и была очаровательна в шерстяном: мальчишеский свитер с высоким закрученным воротником, короткая юбка, толстые полосатые чулки и ботинки на шнурках, ее муфта и шапочка лежали на стуле, щенок спал в своей корзинке.