Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне

После обеда Серрюрье отправился известить министра иностранных дел о приезде господина Жюно, посла Его Величества Наполеона, и просить распорядиться о его приеме. Он возвратился поздно вечером: прием откладывался до следующего дня. Вечер мы весьма приятно провели в нашем загородном доме, на другой день утром славно позавтракали и потом ели десерт в саду, срывая померанцы и сладкие лимоны прямо с ветвей, усыпанных цветами и фруктами. Затем мы немного прогулялись по берегу Тежу, ожидая королевского баркаса. Араухо прислал длинное объяснение, почему в честь приезда французского посланника нельзя стрелять из пушек с Белемской башни — это была Великая пятница, а три дня Страстной недели не могли быть потревожены таким изъявлением удовольствия. Даже королева и принц и принцесса Бразильские лишались этой почести, проезжая перед Белемской башней в один из святых дней. Жюно отвечал, что император, государь его, увидел бы в этом уважении похвальное действие и, конечно, сам последовал бы ему.
  
Я уже говорила, кажется, что в Испании тогда еще не прекратилось ужасное бедствие: желтая лихорадка истребляла жителей прекрасной Андалузии. Кадикс оплакивал большую часть своего народонаселения. Малага, Мурсия — вся эта часть прибрежья полуострова была жестоко поражена. Думаю, именно страх, внушенный этим бедствием, стал причиной освидетельствования нашего здоровья, потому что обычно церемонию эту соблюдают только для приплывающих в страну морем. Тотчас после осмотра мы сошли на берег, подле которого ожидали нас королевские баркасы. Меня удивила наружность матросов. Их было двадцать пять человек, одетых в белое, в черных бархатных шапках с серебряным португальским гербом спереди. Вообще все, что принадлежало к морским войскам, содержалось в порядке, неизвестном в Испании. Влияние Англии на Португалию имело, по крайней мере, это хорошее следствие во флоте.
Я вскоре опишу управление Португалии в то время, о котором говорю. Глаза всех устремлены теперь на эту часть Европы, и, конечно, вам приятно будет найти здесь известия о ней; причем я ручаюсь, что они верны не только в описаниях, но и во взгляде. Я означу также несколько исключений, потому что они есть; да, в Португалии есть люди, дружбой которых я горжусь. Но вообще дворянство, высшее и среднее, не стоит внимания, а простой народ в больших городах отвратителен своим развратом. Надобно заметить также, что все, кто составляет исключение, воспитывались далеко от Португалии и, живя с иностранцами, приняли их обращение. Мы скоро будем говорить о них.
Я взошла на яхту принца-регента [160] с Жюно, Рейневалем, первым секретарем посольства, Лажар-Шервалем и полковником Лабордом, старшим адъютантом Жюно. Дочь моя с гувернанткой госпожой Легуа и несколько сотрудников посольства взошли на один из баркасов, которых было четыре вместе с королевскою яхтою. Мы проехали таким образом огромную долину, образуемую Тежу между Альдейя-Галега и Лиссабоном. По мере нашего приближения открывались новые виды. При всяком повороте обнаруживали мы новую красоту. Переправа была продолжительна, и, верно, мы плыли часа два, потому что нам хотели показать город с разных точек. Наконец мы пристали к берегу между Белемом и набережной Содре. Там нашли мы Кастро-Марино, португальского гранда, только что возведенного в графское достоинство; он встретил Жюно по выходе на берег. Они вдвоем сели в придворную карету, запряженную шестеркой лошадей. Рейневаль и Лаборд сели в третью карету, а средняя оказалась пустою; таков был обычай, и я тотчас же восстала против него. Легуа и другие посольские ехали в следующих каретах. Я вышла на берег через пять минут после Жюно, потому что этого требовал церемониал, и села в придворную карету, тоже запряженную шестью лошадьми; со мною оставался Шерваль, который, не имея никакого чина в посольстве, не мог принадлежать к главному кортежу. Дочь моя с гувернанткой заняли вторую карету, третью — моя свита. Мы ехали не по одной дороге с главным поездом, хоть и не удалялись от берегов Тежу, и приехали гораздо раньше посла и его провожатого; а этого я и хотела, побившись с Жюно об заклад, что он не расстанется с графом Кастро-Марино без смеха. Потому-то я хотела наблюдать его при выходе из кареты; а дело касалось пятидесяти луидоров против кошелька моей работы. И вот почему.
При португальском дворе есть обычай: приезжающий посол, войдя в дом, назначенный для него, предлагает закуску, то есть огромный обед, хоть его всегда называют закускою (collation). На столе должно быть двадцать пять приборов; но посол и его провожатый садятся вдвоем, один против другого, могут даже не развертывать своих салфеток, и должны пробыть в этом положении, как две китайские куклы, минут пять. Таков нелепый обычай, изобретенный, конечно, не здравым рассудком; тем смешнее, что приезжающий, например, морем не может распаковать и привезти всего необходимого для этого церемониала. Но глупого обычая не мог истребить никто, и посол вынужден занимать у какой-нибудь дружелюбной державы все, что понадобится для завтрака. Нам ссудила все необходимое Испания.
Так вот, я побилась с Жюно об заклад, что он не сумеет сохранить важного вида, сидя за столом напротив графа Кастро-Марино. Этот граф немножко беспокоил меня. Я представляла себе какого-нибудь старого идальго, который носит трость с золотым набалдашником и выкашливает свою душу при каждом слове. Можно ли смеяться с таким человеком? Но я была приятно удивлена, увидев человека очень молодого, правда безобразного, как гусеница, однако молодого и, следовательно, способного иногда рассмеяться. Суждение мое было основательно; но в Португалии не всегда можно рассуждать по законам логики.
— Я выиграю, — сказала я полковнику Лаборду, — потому что эти два почтенных господина не просидят, не расхохотавшись, друг против друга и двадцати секунд.
Став подле дверей столовой, я глядела оттуда на обоих спутников, которые важно всходили на большую лестницу в доме посольства, кланялись при виде всякой двери, и граф Кастро-Марино тщательно наблюдал, чтобы посол оставался по правую руку. Таким образом, с лестницы на лестницу и от поклона к поклону, они наконец пришли в приемную. Там отвесили они друг другу еще один глубокий поклон: вся эта картина удивительно напоминала китайских мандаринов. Метрдотель известил их, что кушанье подано, и бедные жертвы, преданные пытке поклонов, поклонились еще три или четыре раза и только затем перешли в столовую. Там-то я ожидала их.
Но несносный португалец не только не был жертвою, как я думала, но, казалось, еще радовался этой глупой церемонии. Он сохранял такую важность, что Жюно почитал себя обязанным платить за нее двойною важностью, и они глядели друг на друга, как будто наблюдая, кто из них засмеется. Наконец, через шесть минут, которые считала я на часах, граф Кастро-Марино и Жюно встали, поклонились еще друг другу дюжину раз, и португальский гранд, крошечный, надо сказать, человечек, уже один уехал в огромной карете, которая, кстати сказать, походила на кареты времен Людовика XIV. Образец их хранился в дворцовых каретных сараях; это были кареты раззолоченные, расписные, тяжелые, массивные, подарок Филиппа V, когда он помирился со своим португальским братом. Жюно сходил с лестницы, кланяясь на каждой ступеньке и не меняя своего важного вида. Он упрятал своего провожатого в огромную карету и в два скачка возвратился в гостиную, где нашел меня в бешенстве от проигранного пари.
— Стало быть, ты не знаешь, — сказал мне Жюно, — что видела не дебют мой в дипломатии. Я в жизни своей исполнял много таких поручений. А ты приготовь свой заклад. Я, как вежливый муж, дам тебе пятьдесят золотых наполеонов на шелк.
И он начал от души хохотать.
Мы принялись за закуску, и она оказалась превосходной. Готовил ее повар испанского посла, и теперь мы могли быть уверены, что граф Кампо-Алланге — человек порядочный, раз имеет хорошего повара. И точно, гораздо справедливее, нежели думают, та мысль, что не умеющий заказать обеда не способен ни к чему хорошему. Афоризм очень строгий, однако в нем есть истина. Я, правда, знаю честных людей, обедающих дурно, и величайших плутов, которые обедают, как Лукулл. Что касается нас, мы пообедали хорошо, и ели геройски, потому что проголодались после морской прогулки и долгого поста.