Инженер 3 (СИ)
Я достал отвес, проверил вертикальность. Чуть отклонилась влево. Велел поправить. Степан с Василием толкнули сваю, выровняли. Я проверил снова. Теперь точно.
— Готово. Поднимаем бабку.
Федор повел лошадь по кругу. Ворот начал вращаться, веревка наматывалась на круг. Бабка медленно поползла вверх, раскачиваясь.
Сажень. Две. Три.
Вдруг раздался треск. Резкий и пронзительный.
Я обернулся к копру. Одна из стоек, левая, дрогнула, накренилась. В основании, там, где она входила в землю, показалась трещина. Дерево не выдержало многодневной нагрузки, начало раскалываться.
— Стоп! — заорал я. — Федор, останови лошадь! Немедленно!
Федор дернул уздечку. Лошадь встала как вкопанная. Ворот перестал вращаться. Бабка повисла на веревке, раскачиваясь.
Копер качнулся. Левая стойка прогнулась еще сильнее, трещина расползлась вверх с хрустом. Вся конструкция накренилась влево, опасно и угрожающе.
Рабочие отскочили в сторону, кто-то вскрикнул. Степан сочно выругался.
— Все назад! — скомандовал я. — Отходите от копра!
Мужики попятились. Я стоял, глядя на качающуюся конструкцию. Бабка висела высоко, пудов двадцать веса на конце веревки. Если копер рухнет, она полетит вниз вместе с бревнами. Может убить кого-нибудь.
Нужно срочно укрепить левую стойку. Или опустить бабку, разгрузить копер.
— Семен! — крикнул я. — Скоба! Дергай за веревочку, сбрасывай бабку!
Семен метнулся к воротку, схватился за веревочку, привязанную к откидной скобе. Дернул.
Скоба не откинулась.
Он дернул еще раз, сильнее. Веревочка натянулась, но скоба не поддалась. Заклинило.
— Не открывается! — крикнул Семен, дергая изо всех сил.
Проклятье. Механизм застопорился от долгой работы. Пыль и грязь попали в пружину, скоба заржавела.
Копер качнулся еще раз. Левая стойка прогнулась сильнее, трещина расползлась почти до середины бревна. Еще немного, и сломается.
Глава 12
Ужин
Я бросился к воротку, оттолкнул Семена:
— Я сам!
Схватился за скобу руками, попытался отогнуть. Железо впилось в ладони. Не поддается. Заржавела намертво.
Тогда я схватил топор, лежавший у столба. Замахнулся, ударил по скобе.
Раз. Два. Три.
Железо зазвенело, искры посыпались. На четвертом ударе скоба отлетела, веревка соскользнула с вала.
Бабка рухнула вниз.
Грохот оглушительный. Земля задрожала. Облако пыли взметнулось вверх.
Копер качнулся в последний раз, но уже без нагрузки. Левая стойка устояла, хотя трещина расползлась почти на две трети бревна.
Я выпустил топор, он с лязгом упал на землю.
Рабочие медленно подходили, оглядывая копер. Степан первым заговорил:
— Матушки мои. Чуть не рухнуло все к чертовой матери.
Я кивнул, не в силах говорить. Подошел к левой стойке, осмотрел трещину. Глубокая, почти на три четверти толщины бревна. Еще пара ударов бабки, и стойка сломалась бы пополам.
— Надо менять, — сказал Семен, подходя. — Эта стойка больше не выдержит.
Я провел ладонью по трещине, чувствуя шершавость расколовшегося дерева:
— Да. Менять. Но не сегодня. Уже вечереет. Завтра с утра поставим свежее бревно и укрепим всю конструкцию. А сегодня… на сегодня хватит.
Степан почесал бороду:
— А эту сваю? Не будем забивать?
Я посмотрел на сваю, стоявшую вертикально под копром и до сих пор ждущую своей участи:
— Оставим на завтра. Когда починим копер.
Рабочие закивали с облегчением. Устали за день, видно. И происшествие напугало.
— Свободны, братцы, — сказал я. — Идите ужинать и отдыхайте. Завтра начнем с ремонта копра.
Мужики разошлись, переговариваясь. Я слышал обрывки:
— … чуть не придавило…
— … Александр Дмитриевич вовремя сообразил…
— … скобу-то топором сшиб, молодец…
Семен остался, помогал мне собирать инструменты. Молча складывали топоры, молотки, веревки в ящик. Я чувствовал его взгляд на себе, но не оборачивался.
Наконец он заговорил:
— Александр Дмитриевич, может, оно и не мое дело… Но та барышня…
Я выпрямился, посмотрел на него:
— Семен Михайлович, ты прав. Не твое дело.
Голос вышел резче, чем хотел. Семен поджал губы, кивнул:
— Извините. Не хотел лезть.
Я вздохнул, смягчился:
— Все в порядке, Семен. Просто… сложная ситуация. Разберусь сам.
— Понятно, — он помолчал, затем взял ящик с инструментами, пошел к сараю, где мы их хранили. Я остался один у копра, глядя на покосившуюся левую стойку, на трещину, расползшуюся по бревну.
Словно метафора моей жизни. Все держится, пока держится, но трещины уже появились, и скоро все может рухнуть.
Нужно чинить. И копер, и свою жизнь.
Но как?
Солнце касалось горизонта, когда я вернулся в Тулу. Нанятая бричка довезла меня до мастерской на Заречной улице. Я расплатился с возницей, вошел во двор.
Гришка подметал пол в мастерской, напевая что-то бесхитростное. Увидел меня, прекратил:
— Александр Дмитриевич! Здравствуйте! Трофим Петрович велел передать, что заказ от Баташева готов. Два насоса закончены, третий допиливаем.
— Хорошо, — ответил я рассеянно. — Завтра посмотрю.
Я вышел и отправился домой. Там прошел в свою комнату, потом к шкафу, где хранил сменную одежду. Снял грязную рубашку, забрызганную глиной и потом. Достал чистую, белую и накрахмаленную. Надел.
Сюртук темно-синий, почти новый. Купил у портного на Киевской улице. Стоил дорого, но выглядит солидно. Для ужина у Баранова подойдет.
Я застегнул пуговицы, поправил воротник. Посмотрел на себя в маленькое зеркало, висевшее на стене. Лицо загорелое, скулы обозначились резче за месяцы тяжелой работы. Глаза усталые, но живые. Волосы взлохмачены, нужно пригладить.
Я зачерпнул воды из ведра, умылся. Холодная вода освежила, прогнала остатки дорожной пыли. Вытерся тряпкой, причесался пальцами.
Сапоги. Мои рабочие сапоги грязные, в глине. Я достал вторую пару, выходную. Мягкая, начищенная кожа. Надел, поправил голенища.
Все. Выгляжу прилично. Инженер-капитан Воронцов, приглашенный на ужин к местному помещику.
Я вышел из комнаты. Хозяйка смотрела на меня с любопытством:
— Куда это вы собрались, Александр Дмитриевич? Нарядились как на праздник.
— По делам, — ответил я коротко. — Если кто спросит, вернусь поздно.
— Хорошо.
Я вышел на улицу. Вечерело. Солнце село за крыши домов, небо окрасилось розовым и оранжевым. Улицы опустели, лавки закрылись. Где-то звонили к вечерне, протяжно и монотонно.
До имения Баранова верст двадцать. На извозчике часа полтора-два. Нужно торопиться, чтобы не опоздать к ужину. Надо было переодеться у него.
Я пошел к извозчичьему ряду на Киевской улице. Там всегда кто-нибудь дежурит, ждет седоков.
По дороге думал. О том, что скажу Елизавете. О том, как буду вести себя с Анной. О том, как не дать им понять, что между мной и каждой из них… что-то есть.
Задача невыполнимая. Женщины чувствуют такие вещи. Интуиция у них развита сильнее, чем у мужчин.
Но попытаться стоит.
На извозчичьем ряду застал одного возницу, дремавшего на козлах своей телеги. Старик лет шестидесяти, в засаленном армяке, с седой бородой клочками.
— Дедушка, — окликнул я. — Свободны?
Старик открыл один глаз, оглядел меня:
— Свободен, барин. Куда ехать?
— В имение Баранова. Знаешь дорогу?
— Знаю. Верст двадцать, не больше. Три рубля возьму.
— Дорого.
— Вечер уже, барин. Обратно в темноте ехать. Лошадь кормить надо. Три рубля честная цена.
Я не стал торговаться. Время поджимало.
— Ладно. Три так три. Поехали.
Забрался в телегу, сел на деревянную скамью, жесткую и неудобную. Старик хлопнул вожжами, лошадь тронулась.
Телега покатила по улицам Тулы, потом свернула на Московскую дорогу, выехала за заставу. Город остался позади, впереди открылись поля, перелески, деревни редкие.