Подонки! Однозначно (СИ)
В 1917 году жизнь в деревне имела то преимущество, что в Петрограде начались перебои с мукой и хлебом, очереди выстраивались как в 1986 году за водкой, а у крестьян самым необходимым можно было разжиться всегда. Поглядывая через окошко авто на «циклистов», некоторые — с котомками, наверняка наполненными продуктами, в столице дефицитными, Седов радовался тому, что может себе позволить покупать продовольствие по любым спекулятивным ценам, бывшей супруге пошлёт сотенную (не забыть бы), а Еву сегодня сводит в ресторацию.
18 мая выпало на четверг… Четверг — рыбный день, вспомнилось советское время. Ничего, можно и рыбное. Стерлядь, осётр, белуга, икорка. Живём, господа-товарищи!
Доходный дом на Василевском, куда Седова определил Центробалт, был забит под завязку, несмотря на летнюю дачную миграцию. Деятели Петросовета и другая новорусская элита, в том числе еврейского и кавказского происхождения, нагло захватили большинство квартир, хозяин только жалобно просил не портить обстановку, с опаской поглядывая на «наганы» постояльцев. А тут друг Дыбенко, окрылённый долей Центробалта от ревельского экса и собственной наглостью, позволившей послать подальше Петросовет, передал записку, лежавшую за входной дверью: а не наведать ли нам Смольный институт благородных девиц? Пока не открыт в Кронштадте государственный дом терпимости. Парочка-другая гладких княжеских дочек вполне бы сгодилась для общего пользования.
Смольный! Да! Всенародный советский символ Октябрьской революции, не менее чем крейсер «Аврора». Он заинтересовал Седова куда больше, чем смазливые его обитательницы. Хотя, если парочка останется, когда институт съедет, почему бы и нет.
Как только станет вождём партии, жизнь в квартире будет несколько не по чину. Тем более в этом доме, как по всей линии Василевского острова, квартиры обносились ворами с удручающейся регулярностью, и если бы не матросский пост, его жилище точно не миновала бы чаша сия. Большой особняк, лучше — дворец, куда более устраивал. Смольный — вообще за счастье! Но в прошлой версии истории питомник сладких девочек съехал из Петрограда много позже… Значит, ускорим.
К его появлению там царил переполох, морячки уже успели посетить женское гнездовье, матроны-воспитательницы по всему зданию искали пару воспитанниц — то ли попрятались от страха, то ли уехали против воли в Кронштадт. Мерзко, но для пользы дела благоприятствовало.
Успокаивая встречных демонстрацией мандата Петросовета, Седов благополучно добрался до кабинета Голициной, начальницы института. Вера Васильевна отчаянно что-то кричала в трубку телефонического аппарата, надеясь найти хоть какую-то защиту и сочувствие у человека на том конце провода, судя по всему — тщетно. От полиции в Петрограде остались ошмётки, разрозненные отряды милиции больше предоставляли оснований для беспокойства, нежели защиты, прислать сюда военный патруль из какого-либо разагитированного и разложенного большевиками полка гарнизона равнялось повторному визиту балтфлотцев. Чекисты из ВЧСК занимались допросами царской семьи и министров, что им какие-то девушки?
Княгиня, дама глубоко за 60, встретила Седова словно путник, страждущий от жажды в пустыне, цистерну с холодной газировкой, уповая, что хоть один представитель власти откликнулся на её молитвы.
— Увы, сударыня. Обстоятельства таковы, что Петроград — самый небезопасный город России для приличных барышень. Пока не улягутся выступления черни и восстановим порядок, вам надлежит собрать девушек и отправиться как можно дальше. Лучше — в какую-то поволжскую губернию, на тысячи вёрст от революции и германского фронта, где нравы царят прежние, и никому даже в голову не придёт растлевать ваших голубок.
Старушка сникла, потухла.
— Это официальное мнение Петросовета?
— К моему большому сожалению.
— Я только что говорила с канцелярией князя Львова! Он тоже ничем не взялся помочь.
— Увы, сударыня, в нашем одичавшем мире нет отныне никаких князей. Временное правительство постановило учредить на месте Российской империи республику. Так что и вы, княгиня, и Львов, и я — ординарные граждане Российской республики. Городские обыватели, так сказать. Уезжайте!
— Но куда… И средств у меня таких нет — купить девочкам билеты, перевезти имущество.
— Я подниму вопрос в Петросовете. О какой сумме вы говорите?
— Тридцать тысяч, сударь. На первое время, — быстро сориентировалась дама.
Вообще, в денежном отношении россияне 1917 года ориентировались моментально. Те же ревельские банкиры, потеряв миллион, не мудрствуя лукаво, объявили о пропаже полутора.
— Тридцать не обещаю, — внутри себя Седов возликовал, речь шла о совершенно доступных ему суммах. Выгонять женщин и девиц штыками, пусть даже «во имя революции» ему не улыбалось. — Но обещаю помочь, даже не из казны Петросовета. Завтра, 19 мая, жду от вас решения — когда и куда отправитесь.
Смольный прекрасно сгодится для учредительного съезда, но вот беда –одному Седову до образования партии такой дворец не удержать. То есть придётся пустить сюда большевиков, партнёров-конкурентов, чей предводитель команчей считает Седова мерзавцем… Жизнь порой заставляет идти на странные шаги.
До вечера он успел повидаться с Ильичом и предложить ему гешефт по Смольному из расчёта фифти-фифти. Скинуться по 20 тысяч. Ленинские отдал бы Голициной, свои достал бы из кармана… но воздержался, огорчив княгиню, что больше двадцатки не выделено.
Ленин загорелся идеей, ибо занимаемый большевиками особняк Кшесинской — сущий шалаш по сравнению со Смольным, слишком мал для штаб-квартиры революционной партии. Но сразу согласия не дал, включив режим «бедного еврея», жалующегося на недостаток денег.
Меж тем, как узнал Седов, их партия неплохо зарабатывала на контрабанде водки в Финляндию. Княжество, пока ещё не отделённое от России, имело на границе таможню и полицейскую стражу, у всех въезжавших проверяли документы и груз. Спиртное облагалось поборами. Но граница отнюдь не представляла из себя Берлинскую стену, подводы, груженные ящиками с водкой, благополучно объезжали посты. Вообще, Финляндия к началу лета 1917 года была почти заграницей, сюда стекались опасавшиеся ареста в России, местная полиция не торопилась преследовать беглецов. Преступности и беспорядков меньше, оттого в Гельсингфорс тянулись зажиточные любители спокойной жизни и богема. В нескольких десятках вёрст от российской столицы начиналась совсем другая, европеизированная жизнь. На чём большевики и строили бизнес. Конечно, «ради блага мировой революции».
Седов, о мировой революции не помышлявший, зато мечтающий «Великую Октябрьскую Социалистическую» спустить в унитаз, прикатил на Путиловский к окончанию рабочего дня для офисного планктона и пригласил Евдокию Фёдоровну в ресторацию «Англетера». Та смутилась отчаянно: не одета для подобного случая. И вообще не имела в гардеробе пристойных вещей, чем стала похожа на сотни женщин, встреченных в прошлой жизни: «мне нечего надеть!», что в переводе с женского на общечеловеческий означает: «мужчина, срочно купи мне что-нибудь дорогое-новенькое».
— Ничего, товарищ Евдокия. Ты же — социалист-революционер в стране победившей революции. Покажем буржуям, что ровно так же имеем право вкусно кушать и веселиться!
Сам он тоже не обзавёлся приличествующим подобным местам смокингом или фраком, рассекал во френче, галифе и в сапогах. Плевать!
Швейцар на входе открыл рот для отповеди, подусники затряслись от возмущения… Но что он мог сказать против пары вооружённых революционных матросов? Не ровен час, снимет «бонбу» с ремня и швырнёт в зал! Третий моряк остался сторожить авто под честное слово, что его сменят.
Нашлись свободные столики, матросы заняли отдельный. Официант с полотенчиком, перекинутым через руку, что-то мямлил, потом подошёл прилизанный хлыщ полуначальственного вида и тоже начал юлить с вопросительной интонацией. Седов, понимая их опасения, показал пачку ассигнаций, отделил двадцатку и дал вперёд, заверив, что рассчитается сполна за оба столика. Ресторанские оттаяли, человек принял заказ — четвергово-рыбный для господ с белым сухим вином. Для братишек мясо-картоху-водку.