Фау-2 (ЛП)
На Оксфорд-Циркус в этот момент выстрелил мотор автомобиля — она инстинктивно пригнулась, как и все. Когда все выпрямились, они обменялись подавленными взглядами и пошли дальше.
В конце концов она прошла почти четыре мили — до станции Паддингтон. Следующий поезд до Марлоу отправлялся через полчаса. В женском туалете она вгляделась в зеркало. Не удивительно, что на нее странно смотрели: белый пластырь в каштановых волосах и на лице, словно мучная танцовщица эпохи Регентства, полосы сажи на щеках, копоть на носу, капля сухой крови на виске. Платье рваное на плече, испачкано. Грязный уикенд, подумала она и захохотала — как раз тупая шутка, какая идеально подходила бы Майку, — затем ухватилась за край раковины и заплакала.
— С вами всё в порядке, милая? — женщина средних лет в платке у соседней раковины с обеспокоенным видом смотрела на неё в зеркало.
— Да, всё хорошо, извините. — Кэй открыла кран, наклонилась и плеснула на лицо холодной воды, наблюдая, как она темнеет, завихряясь в сливе. Она держала голову низко, пока не пришла в себя. Затем нашла свободную кабинку, заперлась, поставила чемодан на крышку унитаза, сняла платье и достала светло-голубую рубашку и чёрный галстук. Пальцы дрожали и не слушались — она застегнула пуговицы неправильно и начала заново. Натянула тяжёлую синюю юбку, застегнула её на талии, расправила пиджак того же цвета с плетёной нашивкой на рукавах и попыталась разгладить складки. Застегнула его и затянула пояс.
Вернувшись к раковине, с заколками во рту, она закрутила волосы. Пальцы оказались в пыли. Ничего не поделаешь — фуражка закроет самое заметное. Она нанесла макияж, который купила к выходным — тот самый, что рекламировала Мерл Оберон в свежем выпуске Vogue («Пара секунд с пудрой Max Factor “Pan-Cake” — и вы неотразимы!»), густо нанеся его на порез. Жгло ужасно. Добавила немного губной помады, поправила фуражку и заправила выбившиеся пряди. Она выпрямила подбородок и заглянула в зеркало — на неё смотрела суровая женщина, совершенно незнакомая — офицер женского вспомогательного воздушного корпуса А. В. Кейтон-Уолш. Только покрасневшие, воспалённые глаза выдавали её. Она взяла чемодан и вышла в вестибюль вокзала.
В кафе она заняла своё обычное место, откуда было видно часы, и обхватила ладонями чашку чая. Её взгляд блуждал по толпе у платформ: множество разных мундиров — тёмно-синие, светло-синие, хаки — много американцев, их вещмешки свалены на тележку; шумная группа школьников встречалась с родителями. Высоко над головами, под закопчённой стеклянной крышей с коваными балками, словно в вольере, хлопали крыльями голуби. Её взгляд снова и снова возвращался наверх. Она представила, как ракета пробивает крышу, и тут же одёрнула себя. Абсурд — представить, будто она может стать свидетельницей третьего удара Фау-2 за один день. Тем не менее, допив чай, она отправилась искать свой поезд, и только когда вагон начал выезжать с Паддингтонского вокзала, унося её за пределы досягаемости ракеты, пронзительный зуд тревоги в глубине сознания начал утихать.
Поездка из Лондона в Марло заняла час — живописный маршрут через долину Темзы, мимо Мейденхеда, Кукхема и Борн-Энда. Кэй сидела у окна и задумчиво смотрела на зелёные пойменные луга, мирных бурых коров, речушки, пруды с утками и маленькие церкви из серого камня. В рамках своих обязанностей ей иногда приходилось ездить в ангар ВВС в сельской Оксфордшире, чтобы опрашивать пилотов сразу после их возвращения с разведывательных вылетов над Германией. Молодые парни, едва окончившие школу, флиртующие, всё ещё в лётных куртках, с показным пренебрежением к опасности, через которую только что прошли:
— Пустяки, мэм, — говорили они, — и лишь дрожащая рука при закуривании сигареты выдавала, что их бодрость — это игра. Иногда самолёт не возвращался. Проходили часы, она ждала, а потом кто-нибудь деликатно предлагал ей уйти. Кэй часто задумывалась, хватило бы у неё смелости делать то, что делали они. Теперь у неё был ответ. Впервые за всё время войны она взглянула в лицо смерти — и её первый порыв был как можно быстрее уехать из Лондона.
Конечно, она могла оправдать себя. Травмы Майка выглядели не критичными. Он сказал: «Не приезжай, не надо». И без него ей было негде остановиться. Но всё же оставался вопрос: что она вообще делала в Уорик-Корт?
Квартира свободна весь уикенд. Мы можем не спешить...
Он говорил легко, но на деле это было ложью и лишней подлостью. Если бы они просто сняли гостиницу, как обычно, всё было бы иначе. Ей казалось смешным — она давно утратила веру, — но она не могла избавиться от мысли: V-2 — это кара. Эта мысль крутилась в голове снова и снова.
В Борн-Энде трое весёлых девушек из WAAF втиснулись в её купе. Увидев тесьму на рукаве, они резко замолчали. Их почтение заставило её чувствовать себя ещё более неуютно. Она сняла чемодан, вышла в коридор. У окна опустила стекло. Темза текла рядом, наполненная дождем, пара лебедей неподвижно держалась в середине потока.
Она подняла лицо навстречу ветру и глубоко вдохнула, пока пыль и угольный газ окончательно не исчезли из её дыхания.
В Марло она позволила девушкам из WAAF выйти первыми и подождала, пока платформа опустеет, прежде чем пройти через здание вокзала к просёлочной дороге. У обочины ждала армейская машина. Девушки уже сидели в кузове.
— Подвезти вас, мэм?
— Нет, спасибо, девочки. Я пройдусь пешком.
Мимо кирпично-кремнёвых коттеджей и на широкую георгианскую главную улицу: увитые плющом постоялые дворы и чайные, лавочки с выпуклыми витринами из мелкорасчленённого стекла, выбеленные фахверковые дома, соломенные крыши — всё это выглядело нелепо живописным, как голливудская версия Англии, сцена из фильма Миссис Минивер. Где-то неподалёку шёл футбольный матч — слышались свистки, крики игроков, аплодисменты. Она вышла из города и пошла по дороге на Хенли, между полями и высокими живыми изгородями, изредка замечая слева речку. Лишь через милю война снова напомнила о себе. В лесу виднелась зенитная батарея. Мимо пробежал отряд солдат в спортивной форме, раскрасневшихся и вспотевших. Из бокового проезда выехал замаскированный грузовик. Впереди был охранный пост.
Она предъявила пропуск у шлагбаума.
— Подбросить вас до дома, мэм?
— Всё в порядке, капрал, спасибо. Мне полезно будет пройтись.
Значительная часть тайной войны Британии велась в конце таких же длинных извилистых подъездных аллей, как эта — проходящих через заброшенные парки, между заросшими рододендронами и капающими от влаги вязами, к укрытым загородным особнякам, где расшифровывали коды, планировали специальные операции, подслушивали разговоры пленных генералов нацистов, допрашивали шпионов, обучали агентов. Кэй проходила по этой аллее уже два года — всегда с навязчивым воспоминанием о школьных днях — а в конце стоял Дейнсфилд-хаус, псевдо-елизаветинский особняк, построенный на рубеже веков, сверкающий белизной, словно глазурь свадебного торта, с зубчатыми стенами, крутыми красными крышами и высокими трубами из красного кирпича. Его декоративные сады спускались к Темзе. Когда она приехала сюда впервые, территория предоставляла приятное место для прогулок между сменами. Теперь всё было изуродовано десятками длинных, низких временных деревянных офисных бараков и уродливыми полукруглыми гофрированными стальными хижинами Ниссена, служившими казармами — в одной из них она жила с одиннадцатью другими офицерами, по четверо в комнате.
Она постояла на пороге своего барака с секундной молитвой, чтобы внутри никого не оказалось, затем расправила плечи, открыла металлическую дверь и застучала по деревянному полу тяжёлыми башмаками WAAF. Справа от коридора отходили четыре двери — ближайшая вела в туалет и душевую — в центре барака стояла угольная печь, которая давно потухла. Её спальня находилась в самом конце. Ставни были закрыты, в комнате царила темнота, воздух был насыщен резким запахом мази Vicks VapoRub. Казалось, здесь никого нет — но вдруг шевельнулось одеяло на дальней кровати, и силуэт головы повернулся в её сторону.