Фау-2 (ЛП)
В комнате для допросов на первом этаже его досье уже лежало на столе. Толщиной в десять сантиметров. Видимо, запросили его заранее — либо из регионального отделения в Штеттине, либо, что вероятнее, из главного управления на Принц-Альбрехт-штрассе в Берлине. Неудивительно, что Бивак с самого начала знал о нём так много.
Именно Бивак занял кресло напротив.
— Вы — диверсант.
— Нет.
— Три дня назад вы саботировали запуск ракеты, в результате чего погибли двенадцать человек, и сегодня вы снова устроили саботаж.
— Нет. — С любым другим, кроме национал-социалистического офицера по идеологии, он, возможно, уже бы и признался — просто чтобы всё закончилось. Но Биваку он этого удовольствия не доставит. — Ракета была неисправна. Десять процентов из них такими и оказываются, вы ведь знаете. Или вы думаете, я виноват в каждой неудаче запуска?
— Один из солдат технической группы утверждает, что вы велели ему открыть отсек номер два, а не номер три.
— Он ошибается.
— Незадолго до запуска вы поднялись наверх и отключили радиоприёмник.
— Нет. Как я уже говорил тогда — я хотел проверить трансформатор. Вы и раньше видели, как я это делаю.
— Зачем лгать, Граф? Уже одно ваше поведение после осечки ракеты доказывает вашу вину.
— Если вы спрашиваете, почему я не убежал, как остальные — а зачем? Вероятность того, что она упадёт точно в ту точку, откуда стартовала, — один к миллиону.
Лицо Бивака начало выдавать раздражение. Он бросил взгляд на двух гестаповцев, прислонившихся к стене, наблюдавших за происходящим с руками на груди.
— Слушайте, как он врёт!
Один из них сказал:
— Хотите, мы продолжим?
— Да, пожалуйста. Я не могу больше смотреть на эту свинью. Пойду разберусь, что на этих микрофильмах.
Он встал и вышел из комнаты. Двое гестаповцев уселись напротив Графа. Один из них открыл папку и с усталым видом начал:
— Вы были впервые арестованы двадцать второго марта этого года…
Граф лежал на тонком матраце в камере подвала без окон. Грязно-жёлтый свет слабой лампочки отбрасывал тусклое, болезненное сияние. В камере было холодно. У него отобрали ремень и шнурки, но оставили пальто, которым он укрылся вместо одеяла. Место это имело устрашающую репутацию. Старые бурые пятна крови на матраце казались её немым подтверждением. Он старался не смотреть на них и уставился в бетонный потолок.
Чего бы ему не хватало? По правде говоря, немного чего. Родителей, конечно — он не видел их уже год. Некоторых товарищей из Пенемюнде. Он бы скучал по солнечным дням на Балтике, по игре света на воде и аромату сосен в жаркий вечер. Но Карин была мертва. И по ракете он бы не тосковал. Всё с этим было покончено. А вместе с ней — и с главным смыслом его жизни.
Через час он услышал шаги в коридоре. Замок щёлкнул. Вошли двое крепко сбитых, коротко стриженных мужчин — типичные вышибалы из ночного клуба — и грубо подняли его на ноги. Сейчас начнётся неприятная часть, — подумал он. Его вытолкали в коридор, приказали двигаться быстрее. Но без шнурков идти было трудно. Он шаркал, как мог. Один из мужчин толкнул его в спину — он растянулся на полу — и тут же получил пинок. Ему удалось подняться, взобраться по лестнице, снова упасть. Его вновь подняли и провели по коридору к двери. Постучали, открыли.
В комнате — те же двое гестаповцев, но место другое. Бивак сидел за столом и наматывал 35-миллиметровую плёнку на массивный проектор. На экране мигнула надпись Top Secret, за ней промелькнули математические формулы и сложные схемы. Он остановился на одной, сфокусировал изображение и прищурился.
— Что это?
Граф наклонился:
— Это вакуумный резервуар… компенсатор… фиксированный диффузор… сопло Лаваля… ячеистая структура…
— Да, но что это такое?
— Не могу сказать. Это секретно.
Бивак ударил его в лицо. Граф отшатнулся. Голова звенела. Он коснулся носа — кровь.
— Это за дерзость. Следующее будет за отказ сотрудничать. Спрашиваю снова: что это?
Граф посмотрел на пальцы. Нос болел гораздо сильнее, чем он ожидал. А это был лишь пролог.
— Я не имею права разглашать засекреченные материалы без допуска.
Бивак откинул руку для нового удара. Граф закрыл глаза и напрягся. Но ничего не произошло. Он открыл глаза. Рука Бивака всё ещё была поднята, но он отвёл голову — что-то за дверью его отвлекло. Сквозь гул в ушах Граф уловил отдалённую перебранку. Дверь распахнулась. Вошёл офицер СС. На его воротнике — четыре серебряных квадрата: штурмбаннфюрер. Бивак и оба гестаповца мгновенно вытянулись.
— Хайль Гитлер!
Фон Браун отдал честь:
— Что здесь происходит? — Он бросил взгляд на экран. — Немедленно выключите это!
Бивак поспешно нажал кнопку — экран погас.
— Мне нужны имена всех присутствующих в комнате.
Бивак сказал:
— Разрешите объяснить, профессор фон Браун. Доктор Граф арестован за саботаж. В его комнате обнаружено сто семь катушек микрофильма. Я лишь просил объяснений.
— Просили? Боже мой. Это вы называете просьбой?
Фон Браун вынул из кармана чистый белый платок и подал его Графу:
— Ты в порядке?
— Думаю, да. — Он промакнул нос — тот был опухший, хлюпающий, болезненный.
Фон Браун повернулся к Биваку:
— Как вы смеете так обращаться с одним из моих старших сотрудников? Этот арест был санкционирован группенфюрером Каммлером?
Бивак занервничал:
— Нет. Я пытался связаться с ним, но он уже уехал в сторону Хеллендорна.
— Значит, арест был несанкционирован. — Он перевёл взгляд на гестаповцев. Его голос звучал властно и хладнокровно. — Вот что произойдёт, штурмшарфюрер. Вы снимете этот микрофильм с устройства — не включая экран, если не хотите предстать перед судом — и передадите его мне, вместе со всеми другими катушками, которые я передал доктору Графу на хранение. Затем он отправится со мной в Пенемюнде, где будет доступен для допроса, если вы решите продолжить эту нелепую версию о саботаже. Это понятно?
— С позволения, у меня есть полномочия от Офиса национал-социалистического руководства…
Фон Браун не удостоил его взглядом. Он смотрел на двоих других:
— Это понятно?
Те переглянулись. Кивнули.
На улице фон Браун передал чемодан водителю. Граф присел на гравий, чтобы зашнуровать ботинки.
— В машину, — сказал фон Браун. — Не будем испытывать судьбу.
Граф сел в заднее сиденье рядом с ним. «Мерседес» выехал за ворота, свернул налево. Водитель посмотрел в зеркало:
— Куда направимся, профессор?
— В Пенемюнде. По пути заедем в Бремен заправиться.
Машина набирала скорость.
Граф откинул голову назад, прижимая платок к ноющему носу:
— Я не хочу возвращаться в Пенемюнде.
— Не говори глупостей. Ты не можешь остаться здесь.
— Всё равно. Для меня всё кончено.
Фон Браун вздохнул, наклонился вперёд:
— Выбирайтесь за пределы города, — сказал он водителю. — Потом найдите, где остановиться.
Становилось темно. Начался дождь. Дворники скользили по стеклу, разгоняя потоки воды. Граф не знал, где они находятся. Прошло ещё минут пять. За перекрёстком машина свернула с дороги и подпрыгнула на травянистом участке. Водитель включил свет в салоне.
— Пойдём, — сказал фон Браун.
Они отошли от машины. Дождь был тёплым и успокаивающим. Граф поднял лицо к небу, промокнул нос. Вдали слышался гул прибоя — волны накатывали на берег. Под деревом они нашли укрытие. Фон Браун закурил, передал сигарету Графу, потом закурил сам. В тусклом пламени зажигалки его лицо вспыхнуло на мгновение, как оторванное от тела.
— Для меня ещё не всё кончено, — сказал он. — И для тебя тоже. Для Германии — да, безусловно. Но это другое.
— Я не хочу этого слышать.
— Послушай. Есть план. Мы обсуждаем его уже несколько месяцев — с Дорнбергером и ещё парой человек. Мы хотим, чтобы ты присоединился к нам. Все спецификации, чертежи и результаты испытаний уже как минимум дважды заархивированы на микрофильмах и рассредоточены для безопасности: ракетный двигатель, турбосистема, система наведения — всё. Именно поэтому я отдал тебе чертежи аэродинамических труб. Они позволяют проводить измерения до восьми чисел Маха — таких больше нет нигде в мире. В ближайшие месяцы мы начнём собирать всё это воедино — в единый, бесценный архив.