Фау-2 (ЛП)
— Это метиловый спирт… жидкий кислород… перекись водорода… Всё это приезжает на тех же поездах, что и ракеты. Мы заправляем их прямо на стартовой площадке.
После того как техника скрылась за поворотом, они пошли дальше. Бивак спросил:
— А если налетят бомбардировщики?
— День и ночь этого боимся. Но пока не нашли. — Граф глянул на небо. Синоптики предупреждали о фронте над Европой. Тучи тяжелые, дождь. В такую погоду RAF не летает.
Глубже в лесу их остановил пост. Шлагбаум, будка. В чаще — кинолог с овчаркой. Собака остановилась, уставилась. СС-овец вскинул автомат, протянул руку.
Сколько бы раз Граф ни приезжал на запуск, караульные будто впервые его видят. Он полез за удостоверением. Из бумажника выпало фото. Пока он потянулся, Бивак уже поднял его.
— Это ваша жена?
— Нет. — Графу не понравилось, что оно оказалось в руках эсэсовца. — Это была моя девушка.
— Была? — Бивак состроил лицо похоронного агента. — Соболезную. — Он вернул снимок. Граф аккуратно убрал его обратно. Видно было, что Бивак ждал продолжения. Но он ничего не сказал. Шлагбаум поднялся.
Дорога с декоративными фонарями тянулась вперёд, по обе стороны её тесно обступали деревья — когда-то это было место для прогулок или велосипедных поездок, а теперь всё сверху было затянуто маскировочной сетью. Сначала казалось, что дорога пуста. Но по мере того как они углублялись в лес, становилось ясно, что вдоль троп, уходящих вправо и влево, под деревьями скрывается основная деятельность полка: палатки для хранения, палатки для испытаний, десятки машин, дюжина ракет, укрытых брезентом и спрятанных в тени. В сыром воздухе разносились крики, гул генераторов и рев заводимых моторов. Бивак перестал задавать вопросы и теперь шагал вперед с нетерпением. Слева от них земля резко уходила вниз. Сквозь ветви поблёскивало озеро, тусклое, как олово, с островком и декоративным домиком для лодок. Когда они обогнули плавный поворот дороги, Граф поднял руку, подавая сигнал остановиться.
Двумястами метрами дальше, в центре просеки, едва различимая сначала из-за рваной зелено-коричневой маскировки, вертикально стояла Фау-2, установленная на своей пусковой платформе. Вокруг — ни души, только стальная мачта, к которой ракету соединял электрический кабель. Ничто не двигалось. Тонкая струйка пара беззвучно выходила из верхней части бака с жидким кислородом, конденсируясь в туманном воздухе, словно дыхание. Казалось, будто они наткнулись на какое-то огромное и великолепное дикое животное.
Бивак инстинктивно понизил голос и тихо спросил:
— Мы не можем подойти поближе?
— Наденьте.
— А вы?
— Мне не надо.
— Тогда и мне не стоит.
Сигнал тревоги. Из кустов вырвалась птица — настоящая выжившая, подумал Граф, ведь солдаты их расстреливают ради еды. Её крик слился с сигналом.
— Пустая весит четыре тонны. Заправленная — двенадцать с половиной. При зажигании топливо подаётся самотёком. Это даёт восемь тонн тяги — меньше веса ракеты.
Из громкоговорителя:
— Десять… девять… восемь…
У основания ракеты вспыхнули искры, затем — пламя. Листья, ветки, грязь взлетели. Граф крикнул:
— Сейчас включится турбонасос, тяга подскочит до двадцати пяти—
— …три… два… один!
Грохот. Он зажал уши. Кабель оторвался. Смесь спирта и жидкого кислорода, сжигаемая тоннами, давала — как уверяли в Пенемюнде — самый громкий звук на Земле. Вибрация пронизывала всё тело. В лицо хлестал горячий воздух. Лес озарился огнём.
Как спринтер после старта, ракета сперва казалась неподвижной — а потом взмыла вверх на струе огня. Граф запрокинул голову, считал про себя, молился, чтобы она не взорвалась. Одна… две… три… На четвёртой секунде полёта — ракета уже на высоте двух километров — сработало реле, и Фау-2 накренилась на 47 градусов. Он всегда сожалел об этой необходимости. Во сне она летела вертикально — к звёздам. Последний отблеск её пламени, и она исчезла в облаках, уносясь к Лондону.
Он опустил руки. Вокруг — тишина. Лишь отдалённый гул, который вскоре стих. Остался только дождь и пение птиц. Из укрытий выходили солдаты. Двое в асбестовых костюмах шагали, как водолазы.
Бивак медленно убрал руки от ушей. Лицо пылало, глаза блестели. Впервые за всё утро офицер Национал-социалистического руководства потерял дар речи.
2
Через шестьдесят пять секунд после старта, на высоте двадцати трёх миль и при скорости 2 500 миль в час, встроенный акселерометр одновременно отключил подачу топлива в двигатель Фау-2 и активировал взрыватель боеголовки. Ракета стала неуправляемой — теперь она летела по баллистической траектории, как камень, запущенный из катапульты. Скорость продолжала расти. Её курс был задан по компасу: 260 градусов — запад-юго-запад. Цель — станция Чаринг-Кросс, условный центр Лондона; попадание в радиусе пяти миль считалось успешным.
Примерно в тот же момент двадцатичетырёхлетняя женщина по имени Кэй Кэтон-Уолш — полное имя Анжелика, но все звали её Кэй, по фамилии Кэтон — вышла из ванной комнаты квартиры на Уорик Корт, тихой улочки неподалёку от Чансери-Лейн в Холборне, примерно в миле от Чаринг-Кросс. Она была обёрнута в короткое розовое полотенце, привезённое из деревни, и несла в руках косметичку с мылом, зубной щёткой, пастой и любимыми духами — L'Heure Bleue от Guerlain, которыми щедро надушила запястья и кожу под ушами.
Кэй наслаждалась ощущением ковра под босыми ногами — она не помнила, когда в последний раз испытывала такую маленькую роскошь — и прошла по коридору в спальню. На кровати, с полуприкрытыми глазами, курил мужчина с усами. Она положила косметичку в чемодан и уронила полотенце.
— Боже, какое видение! — Он улыбнулся, привстал на подушке и отбросил в сторону одеяло с простынями. — Иди ко мне.
На миг она поддалась искушению — пока не вспомнила, каким жёстким бывает его щетина до бритья, и как он по утрам пахнет табаком и несвежим алкоголем. Кроме того, она предпочитала предвкушение удовольствия: в её опыте секс был делом не только тела, но и ума. Впереди ещё был весь день, вечер, ночь — а может, и утро, если это в самом деле была их последняя встреча на какое-то время. Она улыбнулась в ответ и покачала головой:
— Мне нужно найти молоко.
Когда он с досадой откинулся назад, Кэй подняла с ковра бельё — персикового цвета, новое, купленное специально для того, что англичане с их странностями называли грязным уикендом. Почему, спрашивала она себя, мы так говорим? Странный мы народ. Она выглянула в окно. Уорик Корт, между Линкольнз-Инн и Грейз-Инн, был в основном заселён юридическими конторами — странное место для жизни. Субботним утром всё было тихо. Дождь прекратился. Светило слабое зимнее солнце. Доносился шум машин с Чансери-Лейн. Она вспомнила продуктовый магазин на углу и решила пойти туда. Начала одеваться.
В это время, в сотне миль к востоку, Фау-2 достигла максимальной высоты — 58 миль, границы атмосферы, — и летела с чудовищной скоростью в 3 500 миль в час под полусферой звёзд, пока наконец гравитация не начала затягивать её обратно. Нос опустился, ракета начала падение над Северным морем. Несмотря на турбулентность и боковой ветер при входе в атмосферу, два гироскопа под боеголовкой корректировали траекторию, посылая сигналы на четыре руля в хвосте. Именно в тот момент, когда Кэй застёгивала второй чулок, ракета пересекла побережье Англии в трёх милях к северу от Саутенд-он-Си; когда она натягивала платье — пронеслась над Бэзилдоном и Дагенемом. В 11:12 утра, спустя четыре минуты и пятьдесят одну секунду после запуска, на скорости почти втрое выше звука, не видимая с земли, ракета обрушилась на Уорик Корт.
Объект, движущийся на сверхзвуке, сжимает атмосферу перед собой. За ничтожную долю секунды до того, как кончик обтекателя коснулся крыши викторианского дома, и до того, как четырёхтонная махина пробила все пять этажей, Кэй уловила — вне мыслей, на уровне инстинкта — изменение в давлении, предчувствие беды. Затем два металлических контакта взрывателя, защищённые кремниевой крышкой, сомкнулись под ударом, замкнув цепь и взорвав тонну аматола. Спальня исчезла во тьме. Она услышала грохот взрыва, хруст стали и камня, когда обломки корпуса сыпались вниз, шлёпки штукатурки по полу — и через мгновение, с отставанием от взрыва, ударную волну звукового барьера и визг ракетного входа в атмосферу.