Хрупкое убежище (ЛП)

С досадой выдохнув, я направилась к дальней теплице. Заставила себя сосредоточиться на хорошем. Запах сосны пондерозы в воздухе. Как свет играет на цветах вокруг. Как приятно ощущать под пальцами стебли лаванды.
Столько красоты. Столько поводов для благодарности. Нужно лишь остановиться и впитать все это.
Как раз у самой теплицы телефон пискнул. Я достала его из заднего кармана, взглянула на экран и хорошее настроение тут же испарилось.
  
Дэвис: Я же говорил тебе, что с этим старым домом одни неприятности.
Желудок скрутило, как траву, что закручивалась на ветру у меня слева. С того самого момента, как я рассказала Дэвису о своем намерении восстановить старый дом, он был против. А ведь он сам вырос здесь — я думала, он меня поддержит. Но с самого начала он был категорически против.
Он мог только перечислять бесконечные доводы, почему это ужасная идея. Он хотел, чтобы я продала участок, вложила деньги в акции и купила что-нибудь новое. Что-то, где он надеялся жить вместе со мной. Он так и не понял, что для меня это часть исцеления.
А когда я стала использовать восстановление дома как аргумент, что сейчас мне не до свиданий, он возненавидел эту затею еще сильнее. Но настолько ли он ее ненавидел, чтобы начать запугивать меня вот так? И если да, то на что еще он способен?
  
22
 
Энсон
Я уставился на дверь гостевого домика, словно на какого-то босса в видеоигре, которого мне предстояло победить. И, может быть, так оно и было. Пройти или не пройти.
Шеп уехал несколько часов назад, его вызвали на другой объект, где кто-то задел трубу, которой там вообще не должно было быть. Так что он оставил меня заканчивать установку. Систему безопасности он уже настроил, а я доделывал камеры. Это было несложно, просто самих камер Шеп захотел поставить чертову прорву.
Дверь в дом Ро будто насмехалась надо мной. Лучше бы я выбрался на тот аварийный трубопровод, хоть я и понятия не имел в сантехнике. Я вертел телефон между пальцами, крутя его по кругу.
Дверь распахнулась, и на пороге появилась Ро. Я выругался сквозь зубы. Ее каштановые волосы были заплетены в косички, но несколько прядей выбились, напоминая остальным, что в ней все равно живет дикость. На ней была майка, которая так облегала ее тело, что ясно давала понять — никакого лифчика под ней не было. А эти чертовы шорты… Похоже, она и спит в них — мягкие, поношенные и до невозможности короткие для того, кто пытается устоять перед искушением, как я.
Ро изогнула бровь.
— Ты собираешься войти или так и будешь всю ночь сверлить мою дверь взглядом?
Я скривил губы в мрачной гримасе. Она рассмеялась.
Господи, этот смех. В нем было столько радости, что слушать его почти больно. Чистейшее удовольствие от моей угрюмости.
Вот что я начинал понимать о Ро. Она не боялась показывать миру свои чувства. Радость, грусть, все, что между. Она позволяла этим эмоциям жить.
В этой свободе была смелость. И я чертовски ею восхищался.
— Идем, мрачный ты мой. У меня почти готова курочка, запеканка из картошки и лука-порея и салат. Можешь хмуриться за ужином.
Я нахмурился еще сильнее.
— Что вообще за запеканка из картошки и лука-порея?
Ро придержала для меня дверь.
— Лучшее, что ты пробовал по эту сторону рая.
— Смелое заявление, — поддел я ее.
Она пожала плечами.
— Сам оценишь.
Мы вошли в гостиную, совмещенную с кухней. Бисквит сорвался с места и бросился ко мне, но ни лаять, ни рычать не стал — только завилял хвостом.
— Привет, — сказал я, поглаживая его по голове.
Из коробки у лежанки Бисквита раздался хор мяуканья. Бисквит в ответ тихонько заскулил.
Ро тут же схватила с кухонного стола маленькую бутылочку.
— Не волнуйся, дружочек, я их слышу. — Она мельком улыбнулась мне. — Он взял на себя роль мамаши.
Я медленно подошел ближе, наблюдая, как Ро поднесла соску к пасти крохотного котенка. Мяуканье мгновенно прекратилось. Он с жадностью начал сосать, а Ро подставила ему пальцы, чтобы он мог мять их лапками. Все выглядело легко, но я понимал — это только со стороны так кажется.
— Как часто их надо кормить?
Она погладила котенка по голове.
— Каждые четыре-шесть часов. Так что ночами пока тяжеловато. Если бы они были младше, приходилось бы кормить каждые два-три часа.
Я поморщился.
— Мало кто на такое согласится.
Ро пожала плечами, когда котенок доел, и поставила его в коробку.
— Я знаю, как это — искать безопасное место, где можно укрыться.
Конечно, знает. Лучше любого другого знает, что значит оказаться в самом худшем состоянии и чувствовать себя совершенно одинокой.
Пока Ро тянулась за следующей бутылочкой, мой взгляд скользнул к шрамам, выглядывающим из-под ее шорт. Я ненавидел боль, которую они напоминали. Ненавидел, что она вынуждена носить на себе эти следы.
Я наблюдал, как она кормила второго котенка, поражаясь тому, как она со всем этим справляется. Мне не пришлось платить и половины той цены, что заплатила Ро, а она держится куда лучше, чем я.
— Скажешь, о чем так задумался? — спросила она легко, без давления. Я знал: если скажу «нет» — она не станет настаивать. Но мне вдруг захотелось ответить.
— О тебе, — наконец сказал я.
Ее взгляд на миг встретился с моим. Эта смесь зеленого и золотого завораживала. Сегодня золото напоминало подсолнухи на фоне зеленого поля.
— Собираешь пазл из кусочков? — спросила она.
Слишком близко к тому, как работал мой мозг.
— Ты берешь плохое и превращаешь в хорошее.
Ро сменила котенка, подставив соску третьему — черно-белому, который орал особенно громко. Когда тот начал сосать, она обернулась ко мне, ее глаза внимательно изучали меня.
— Я не из тех, кто верит, что все в жизни происходит не зря.
Я только хмыкнул. Если бы все происходило по какой-то причине, мы бы тут все ходили с ужаснейшей кармой. Но меня удивило, что Ро так считает. Она казалась человеком, который вкладывает смысл во все.
— Иногда происходят совершенно ужасные вещи. Настолько, что никакой луч надежды не может оправдать ту боль.
Словно невидимый кулак сжал мне грудь от ее слов — я прекрасно знал, о какой боли она говорила.
Ро поймала мой взгляд.
— Но даже из самой тьмы может вырасти что-то хорошее. Это не значит, что мы рады тому, что произошло. Просто мы не позволим этому изменить нас в худшую сторону.
Она не отводила глаз.
— Я поняла, что раз уж я потеряла их, то ни одной секунды с Колсонами не воспринимаю как должное. Раз мама больше не может видеть, как цветет ее сад каждое лето, я каждый год дольше вдыхаю аромат своего. Раз отец уже никогда не прочитает новый роман Джона Гришема — я прочту его за него и вдвойне наслажусь каждой интригой. А раз Эмилия никогда не состарится — я приму каждую морщинку и возрастное пятнышко.
Ро глубоко вздохнула, опуская черно-белого котенка.
— Это не значит, что я рада, что их нет. И не значит, что я скучаю по ним меньше. Но я позволю этой потере чему-то меня научить, а не ожесточить.
Каждый вдох обжигал огнем. Словно глотать пламя. Было мучительно просто продолжать жить. Вот чем это стало.
— Не думаю, что я так же силен, как ты, — хрипло сказал я.
Ро пристально смотрела на меня, не отворачиваясь, несмотря на мою слабость.
— У каждого свой путь к этому. Твой не обязан быть похож на мой. Главное — не останавливаться.
В ушах гудело. Я не позволял себе вспоминать Грету. Потому что до смерти боялся, что если позволю себе вспомнить боль утраты, свою вину в ее смерти — она поглотит меня полностью. Я допускал только крохотные воспоминания о ней. Больше я не мог вынести.
  
— Ты не один, Энсон. Было бы много людей, которые прошли бы этот путь вместе с тобой, если бы ты попросил. Меня в том числе.
Блядь. Она убивала меня своей простой, смелой добротой. Такой бесстрашной.
Я открыл рот, не зная, что из него вылетит, но в этот момент запищал кухонный таймер.