Сборник "Самая страшная книга 2014-2024" (СИ)
Все изменило интервью – телепередача, в которой он отвечал на глупые вопросы пустоголовой ведущей. После эфира они сами стали искать встречи. Они, его «дети», его творения. Чтобы сказать «спасибо», чтобы осыпать проклятиями, чтобы убить…
Оставалось лишь фиксировать и анализировать результаты, просеивать выборку.
А от возможной мести он подстраховался. Темный переулок, лестничная клетка, нож под ребра, выстрел в спину – этого «минусам» было недостаточно. Они хотели швырнуть ему в лицо свою жизнь, свою жестокость. Обвинить перед расплатой. Это и было страховкой, это, а также кодовые фразы.
А жертвы? Расходный материал, излишки прогресса – зерно сострадания обязано сгнить в душе, так и не пустив ростки. Он не мог помочь Аделии и другим пассажирам даже после того, как узнал Альберта… Нет. У эксперимента должен был остаться только один свидетель.
Профессор зашел в почту и открыл письмо от Михаила Рябина.
«Мой маленький Стэнли…»
Стэнли был рад после стольких лет увидеть профессора живым и здоровым. Стэнли предлагал встретиться. Стэнли хотел поблагодарить, рассказать о своей жизни, которую всецело посвятил помощи другим людям.
«Когда-то ты отрывал насекомым лапки и хотел расчленить соседскую собаку. Я изменил тебя…»
Профессор нажал «ответить» и застучал по клавишам.
Ярослав Землянухин
Дорога на Харбин
Утром спустился туман. Накануне выпал снег, и теперь он лежал грязными хлопьями на ветках и обочине. Нет, снег тут не шел ни в какое сравнение с тем, который выпадал на родине. Где этот искрящийся под солнцем белоснежный покров?!
Даже в четырех верстах от Харбина все было покрыто пеплом. Ветер приносил его с китайской части города и окрестных селений. Пепел медленно сыпал вокруг, забивался в нос, оседал на одежду.
Евгений Кириллович, некогда большой пушистый котяра, сидел рядом с бараком. Он уже давно стал похож на бездомного. Шерсть его свалялась и покрылась грязными разводами. Вместо того чтобы гордо красоваться, он почти все время прятался по щелям, где безуспешно пытался привести себя в порядок.
У входа в барак стояли двое. Первым был маленький китаец, прозванный Матвеем, так плотно закутанный в теплую одежду, что между ушанкой и шарфом виднелся лишь нос в синих прожилках. Раньше служил он у фельдшера Крюкова, а после того, как фельдшера увезли в обсервацию, китаец остался сам по себе. Крюков не вернулся. Так как Матвей не выходил в город, то ему позволили оставаться на территории пункта и заниматься черной работой.
– Знаю, что будет приворовывать, – говорил в свое время про китайца Даниил Кириллович, разглядывая того поверх пенсне, – но вот куда его? В город? Нельзя. В лес? Пропадет.
Хотя брать на территории пункта было нечего. Разве только спирт да морфий. А прожилки на носу старого китайца выдавали его пристрастия с головой.
Второй – санитар Иван Дмитриевич – был почти полной противоположностью Матвею: крупный, с пышными усами и аккуратно постриженными бакенбардами. К водке пристрастия он не имел, был вежлив, обходителен и всеми любим. В молодости был унтер-офицером и стал санитаром по идейным соображениям. Среди своих Иван Дмитриевич считался высоким, а среди малорослых китайцев – так и вообще великаном.
Поначалу младший персонал пытались набирать в ночлежках среди безработных, но дисциплину среди них поддерживать не получалось. Тогда в санитары стали вербовать местных китайцев.
Иван Дмитриевич курил.
– Слыхали, балин, как ночью за лесом свелкало? – Матвей махнул в сторону, где из тумана проглядывались верхушки деревьев.
– Что там может сверкать? – ответил санитар густым басом и пожевал папиросу. – Фанзы, видать, жгут.
– Нет, – старый китаец прищурился, – когда жгут – так не свелкает.
Нос над шарфом пошевелился, и Матвей добавил:
– И не взлывает.
Иван Дмитриевич не услышал эти слова, он отбросил папиросу и прогудел:
– Пора уже. Кистер на чуму собирается.
Чума зародилась в степях. Ее первыми жертвами стали охотники на тарбаганов – монгольских сусликов. Ураганом налетала она на поселения кочевников, кружила и опустошала все на своем пути.
Вскоре эпидемия добралась до Китайской Восточной железной дороги и заструилась вдоль селений. Она набирала силу, и вот уже черная густая река неслась на юго-восток, вытягивала отростки и забирала все больше душ.
В доме железнодорожника Комарова при поселке Маньчжурия было зарегистрировано два летальных исхода. На следующий день черная смерть пришла в Харбин.
Распространению чумы способствовали безграмотность, поголовная бедность и нечистоплотность населения. Российская империя первой предложила помощь в борьбе с заразой. Несмотря на то что китайские власти опасались усиления российского присутствия, они были вынуждены согласиться. В Харбин прибыл опытный бактериолог профессор Заболотный Даниил Константинович.
За шесть веков, прошедших с тех пор, как эпидемия красной смерти бушевала в Европе, методы лечения существенно изменились. Уже не прижигали бубоны раскаленным железом – вакцина от бубонной чумы была успешно опробована Владимиром Хавкиным. Жуткие одеяния, превращавшие врачей в человекоподобных птиц, сменились на плотные костюмы. Но даже современная медицина была бессильна против легочной формы чумы, охватившей Маньчжурию. Китайский Харбин оказался в карантине.
Вчера телеги носились до города и обратно весь день, раз шестьдесят съездили, не меньше, дорога – в кашу. За ночь морозец ударил и хлябь застыла. Лошади спотыкались, телегу трясло и постоянно заваливало.
Кистер отвел взгляд от серого харбинского пейзажа – сейчас они проезжали мимо ряда убогих покосившихся фанз. Грустно. Грустно и безысходно в этом бесцветном краю, даже подступающая весна не смогла добавить новых красок. Снова колесо налетело на замерзшую колдобину, от толчка пенсне слетело с носа.
Николай Алексеевич Кистер был высок, статен, обладал изящными чертами лица, но, несмотря на то что женщины считали его привлекательным, к своим тридцати годам постоянной спутницы не имел. Улыбался он мало и большую часть времени был погружен в себя. С раннего детства он проявлял способности к биологическим наукам. Его родители, однако, относились к этому как к развлечению. Отец, Алексей Васильевич Кистер, коллежский асессор, готовил ему карьеру при дворе, но юный Коля выбрал другой путь.
– Буду медиком, – радостно сообщил он с порога, – поступил!
Сам хорош! Кепка на затылке, волосы взъерошенные, красный как рак, бежал видать. Мать всплеснула руками, и белая шаль соскользнула с плеч.
– Как же так, Коленька!
– Во-о-он! Во-о-он из моего дома! – закричал отец. В руках его были две половинки разорванной в ярости газеты.
С тех пор Кистер родителей не видел. Отец ему даже не писал, лишь мать тайком высылала деньги. После окончания медицинского института Кистер работал по всей России в качестве эпидемиолога. Когда чума пришла в Маньчжурию, он отправился туда одним из первых.
В повозке ехал еще один человек – китаец-переводчик Ван Ши. Совсем молодой еще, только из университета. Видно было, что страшно ему, вон как пальцы дрожат. Не от утреннего холода дрожат. У него внутри так все напряженно сейчас, что он этого холода даже не чувствует. Ничего, привыкнет. Парень крепкий и умный, далеко пойдет. Интересно, откуда у него этот уродливый шрам, что пересекал половину лица от уголка рта до уха?
– Притон там, – наконец произнес переводчик, – опиум курят. От опиума спят все.
– Этим полиция должна заниматься, – ответил Кистер, – наша задача – выявить симптомы и изолировать.
– Полиция даже не заглядывает туда! Как чума пришла, так они заболеть боятся.
– А что же те, кто туда ходит? Они не боятся чумы?
– Не-е-ет, они думают, что это проклятие демонов. Карантин! Гигиена! Тьфу! Даже таких слов не знают! Да и если бы знали, то все равно пошли. Они без опиума так мучаются, что демону душу заложат.