Сборник "Самая страшная книга 2014-2024" (СИ)
«Сюрприз, сюрприиииз! То, что казалось игрой, превращается в серьезное дело. [31] Зря ты полез в ящик, профессор».
Два месяца назад Алексей увидел старика по телевизору. После дюжины лет бесплодных попыток найти того, кто изгадил его детство и юность, – щелк! – постаревшая подсказка перед ним, улыбается с голубого экрана. Дает интервью вшивенькому каналу, рассуждает о перспективах психиатрии, вспоминает былые заслуги…
«Почему ты не сказал им, что вытворял со мной? С другими детьми?»
Автобус выбрался на трассу «Амур», призванную наладить общение между Сибирью и Дальним Востоком, и покатил по асфальтированному руслу заброшенного края. Памятный столб с отметкой нулевого километра остался позади. Усиливался снегопад.
Трассу Чита – Хабаровск открыли несколько лет назад. За эпохальный проект всерьез принялись в 1978 году, но через год свернули – войска понадобились для прокладки дорог в Афганистане. Вернулись к трассе лишь в 1990-м, продвинулись на тысячу километров, ощупали опустевшие карманы и приуныли. Несмотря на разрывы и опасные участки, дорогой пользовались: три-четыре запаски, и Бог в помощь. Последний мост возвели в 2006-м, два года назад.
За стеклом тянулась подернутая белым тайга. Чахлый подлесок почти сразу уступал место стене из сосен и елей. Вездесущий снег скрадывал величие природы, превращая ее в выполненную масляными красками картину.
Автобус подпрыгивал на кочках, колотился, попадая в выбоины. Пассажиры хватались за поручни. Девушка с мраморной шеей разговаривала по телефону. Скоро она лишится такой роскоши. Мобильники и трасса «Амур» совместимы лишь в начале и конце пути.
Алексей прикинул шансы автобуса против непогоды и требующей капитального ремонта дороги.
«…катастрофы не прекратились – они в последнее время шли лавиной, словно наверстывая упущенное в годы стабильности» [32].
Наземный транспорт – штука ненадежная. Самолеты разбиваются реже, правда, делают это эффектней, что объясняет нешуточный ажиотаж вокруг окошка с табличкой «Страх перелетов».
Старик закрыл блокнотик и, казалось, задремал. Сидящие перед Алексеем бабули шумно обсуждали новости прессы. Забрасывали в рот по абзацу-косточке и смачно обсасывали. Шелестела газета-миска.
– Ты гляди, Олеговна, новый душегуб объявился, – причмокивая, говорила одна старушенция. – Мало их, извергов, до этого водилось.
– Черная страна, черные людишки, – кивала вторая. – Ты палец убери, не прозрачный… ага… Расследуют они, как же. Опять никого не поймают. Раздолье на Руси маньякам этим.
– Ну чего ж… Того, с пауком на руке, изловили, помнишь?
– В Златоусте?
– Ага, там.
Бабули были плотно упакованы в телогрейки и платки.
– Никитична, не мни, не прочитать… Создана следственно-оперативная группа, куда вошли следователи уголовного розыска, прокуроры-криминалисты… Создавать они умеют… Ты глянь, даже столичный специалист прикатил.
– Ой, страшно жить, Олеговна, страшно. Это ж скольких зарезал, и старых, и малых, никого не пожалел…
– Страшно, – согласилась соседка.
«В жизни есть вещи похуже смерти» [33].
Дорога преобразилась, катили без тряски и ругани, но чувство, что ухабы вернутся, не отпускало. Водитель прибавил скорость.
Тайга демонстрировала свою бескрайнюю холодность и нелюдимость. Пустынный, однообразный пейзаж. Груженный иномарками автовоз, который обошел «пазик» по левому борту, усилил ощущение безысходности – две машины, пытающиеся вырваться из ловушки. Обмануть ведущую в бесконечность трассу.
Впереди замаячил мост, перекинутый через очередной безымянный водоем. Если кто и давал им имена, то лишь дальнобойщики.
– …одно из тел обнаружили у железнодорожных путей, – продолжался сеанс чтения с комментариями. – Словно жертва пыталась…
* * *Рубрику чернушных новостей оборвал хлопок – спонтанный и оглушительный, нагло ворвавшийся откуда-то снизу. Подкошенный неведомой силой и собственным бессилием «пазик» стал заваливаться набок; мир пошатнулся, реальность противно заскрипела под восьмицилиндровым двигателем, в районе переднего моста. По салону разлетелось матерное и пронзительное – орал водитель. Пассажиров выбросило из кресел. Кто мог, кому хватило воздуха и проворства, тоже кричали. Лопнули стекла, застонали поручни, запахло паленым.
«Пазик» скользил на левом боку дырявой посудиной, в которой катастрофа миксером перемешивала свое любимое блюдо – гибель. «Дж-ж-ж-ж-ж-ж!» – жужжал миксер, а автобус, подскакивая, катился мимо уходящей вправо дороги. Царапая промерзлую землю и срывая запорошенные листья грушанки, он влетел в угрюмую сосну.
Рука инерции швырнула пассажиров вперед; водитель пробил головой лобовое стекло и покатился по снегу, оставляя на нем красный след. Автобус, вильнув напоследок приподнявшимся задом, остановился. Конечная.
«Даже самую сильную боль можно отделить от себя самого, так, чтобы она воспринималась как нейтральное возбуждение» [34], – вспомнил Алексей и попытался, насколько это было возможным, расслабиться.
Дыхание перехватило – в живот впаялся кирзовый сапог то ли рыбака, то ли лесника в болоньевой куртке. Тот отлеживался на причитавшей «помираю, а-ай, помираю» бабульке и заторможенно вопрошал:
– За что нам это, за что-о-о?
В салоне плакали и стонали, орали и кашляли. Алексей попытался подняться, но рука, потеряв опору, поехала. Он взглянул на ладонь: грязно-бурая от чьей-то крови… или от своей?
– Ма-а-аша! Машу-у-уля! – заголосила под ухом старуха.
– Я здесь, бабушка! Я жива, жива! – пропищал детский голосок позади кучи тел, елозивших по «полу» лежащего на боку автобуса.
«Жива. Жива, но все равно, что мертва» [35].
– Успокойтесь все! Слушайте меня! – привлек к себе внимание бугай в перепачканной кожанке. Из уха мужчины капала кровь, левый глаз заплывал фиолетовым. – Автобус может взорваться… – пассажиры застонали громче, – поэтому спокойненько, не паникуя, поднимаемся, помогаем друг другу и выбираемся через эту… – Бугай уперся ногой в сиденье, вытянул вверх ручищи и заменил ими пневмопривод, – две-е-ерь.
Затем он проворно подтянулся на руках и выбрался наружу через сложившуюся «гармошкой» дверь. Ни дать ни взять ожиревший, но не утративший навык мастер спорта. Бугай улегся на автобус и погрузил голову в салон:
– Давайте-давайте, по очереди! Я буду вытягивать!
– Гена! Очнись, Генка! – Худощавая женщина в отороченных мехом белых сапогах пыталась оторвать голову мужчины от кровавой паутины на стекле.
– Ото-той-ди! Дай п-проход! – отпихнул ее хамоватого вида парень. Он держался за посинелую опухшую кисть. В длинных волосах молодчика блестело битое стекло.
– Генка! Помогите, кто-нибудь! Нужно его разбудить! – взмолилась женщина, ища глазами помощи.
Алексей наклонился над телом и сжал запястье: пульс не прощупывался.
Сзади напирали.
– Женщина, выбирайтесь, а мы поднимем вашего мужа. – Алексей повернулся к усатому деревенщине. От него даже сейчас попахивало скотом и навозом. – Поможешь?
– Это брат! Генка, мой брат! Генка, вставай, вставай! – рыдала женщина, вынужденно двигаясь вперед.
«Страдальцы нагоняют на меня скуку» [36].
Ступая по исторгнутому чемоданами хламу, вереница выживших потянулась к рукам бугая. Профессор едва ли не первый протиснулся к спасительному лазу-двери.
«Старики сильнее цепляются за жизнь, чем люди молодые. [37] Я от тебя другого и не ожидал, падла».
Вскоре пассажиры выстроились недалеко от «пазика».
– Не взорвется, – доложил бледный очкарик, скорее всего, механик, потрепанный жизнью и женой, если такая имелась.