Девятнадцать лет спустя... (ЛП)

Она налила себе большую кружку кофе и присела на табурет у стойки, все еще думая о Поппи и наслаждаясь первым глотком крепкого кофе.
Она улыбнулась, представив себе лицо Рона, если бы вдруг вернулась домой с домашним эльфом на буксире… и даже замерла на месте… Рон. За всю ночь она ни разу не подумала о Роне, разве что в абстрактном смысле, и ее вдруг охватило чувство вины.
Внезапно Гермиона поняла, что ей о многом нужно подумать, и мысли с чувствами к Люциусу никак не могли повлиять на решение относительно Рона.
Независимо от того, что произошло на прошлой неделе, Рон все еще был ее мужем, причем был мужем более шестнадцати лет, а ведь еще пять лет назад они были относительно хорошими друзьями.
Неужели она готова все это выбросить прочь? Способна ли она продолжать жить так, как сейчас? Расслабленное настроение Гермионы испарилось, когда она обдумала свой окончательный выбор, поскольку он повлиял бы не только на саму Гермиону, но и на ее детей.
"Что же с нами случилось?" — Гермиона задавала себе этот вопрос за последние пять лет столь много раз, но единственный осязаемый ответ, который она могла придумать, был… По-видимому, это конец.
Гарри являлся основной причиной почти каждой серьезного ссоры между ней и Роном. Он был оправданием каждому нарушенному обещанию или плохому настроению, и одержимость Рона в сочетании с его ревностью и негодованием по поводу успеха и известности Гарри, делала его все более злым и нетерпимым.
К сожалению, с течением времени и ее собственное понимание и собственная терпимость также уменьшались, пока с каждым упоминанием "гребаного чудо-мальчика" она едва могла сдерживать свое презрение или же, по возможности, едко возражать Рону. Пока, подобно кислоте, горечь не начала разъедать фундамент их брака, оставляя после себя какое-то полуразрушенное строение, готовое рухнуть при любом мало-мальски сильном порыве ветра.
Гермиона почувствовала, как на глаза навернулись первые слезы, подумав о том, что теперь придется обо всем рассказать Роуз и Хьюго, сообщить, что они с Роном могут развестись, а она уже знает, что дети очень тяжело воспримут все это. Рон, возможно, не очень хороший муж и друг, но он, по любому, был для них отличным отцом, и потеря его в их обычной, повседневной жизни опустошила бы детей.
"Как я могу поступить с ними так? Что же я за мать такая?" — в отчаянии подумала Гермиона. Конечно, у ее родителей были знакомые и друзья, которые оставались вместе только ради детей, но было совершенно очевидно, что они очень несчастны. Гермиона всегда удивлялась, почему они вообще остаются вместе. Теперь она понимала это…
"Смогу ли я это вынести?.." — да… она знала, что сможет вынести не только это, а даже больше, если союз с Роном сделает детей счастливыми. Гермиона решила, что заставит себя терпеть его, по крайней мере, до тех пор, пока они не вырастут, вот тогда-то они с Роном и смогут спокойно развестись.
"Какой еще у меня есть выбор?" — Гермиона чувствовала, что слезы текут по лицу, когда размышляла о последствиях эгоистичного подчинения своим желаниям и последующего разрушения семьи, зная, что не сможет поступить с ними так.
По мере того как она все глубже и глубже погружалась в безнадежность своего решения, все сильнее поднималось какое-то отчаяние, и поток сдерживаемых слез невольно хлынул наружу.
А когда голова опустилась на столешницу, она вдруг почувствовала, как ее крепко обнимают чьи-то руки, и была невероятно благодарна этим сильным рукам, так нежно обнимающим ее. Она перестала думать о добре и зле, с благодарностью погрузившись в успокаивающие объятия, словно бы нуждаясь в этой силе, что готова поддержать ее, пока буря эмоций буквально сотрясала все тело.
Люциус провел бессонную ночь, пытаясь примириться со своими чувствами к Гермионе и своей сильной реакцией на нее. Он также пытался разобраться в своих смешанных чувствах и к Нарциссе, особенно в свете ее недавнего предательства. После всех ее страданий от рук Волдеморта… Люциус знал, что выполнит свои обязательства перед Нарциссой, даже если сердце с телом и потянут его в другом направлении… он задолжал ей, даже после того, что она сделала.
  
Поэтому Люциус поклялся избегать Гермиону, не только сопротивляясь невероятно сильному искушению зацеловать ее до потери сознания, но и дать себе время, чтобы как-то решить собственные супружеские проблемы. Он должен быть справедлив к Нарциссе, особенно после сорока лет брака, и не хотел бы принимать какие-то решения, изменяющие жизнь, находясь при этом в каком-то облаке похоти.
Решение к нему пришло спустя ровно три минуты. Войдя на кухню в поисках кофе, он увидел, как Гермиона безудержно рыдает, и сердце дрогнуло в ответ. Не останавливаясь, чтобы подумать, а желая только облегчить боль, он поднял ее за руки, крепко прижал к себе, шепча в волосы какие-то успокаивающие слова, и принимаясь нежно поглаживать спину.
После того, что казалось вечностью, Гермиона почувствовала, что слезы ее наконец-то стихли, тело содрогнулось в последний раз, а дыхание стало более ровным. Прошло так много времени с тех пор, как ее обнимали вот так, что она откладывала разрыв объятий как можно дольше. Она чувствовала себя удивительно… спокойно, словно бы в какой-то безопасности… в объятиях Люциуса.
Наконец, зная, что если она еще немного постоит, прижавшись к его телу, ее шаткая решимость улетучится, Гермиона неохотно отстранилась. Одарив Люциуса слабой улыбкой, она неохотно вернулась на свое место за столом, не в силах встретиться с ним даже взглядом.
Наполнив обе чашки кофе, Люциус сел от нее как можно дальше, в надежде, что расстояние уменьшит его желание притянуть ее в свои объятия обратно.
— Спасибо, — Гермиона на мгновение встретилась с ним взглядом, прежде чем отвернуться, хрупкие эмоции не могли сравниться с жаром в его глазах.
— Вы в порядке? — обеспокоенно спросил Люциус. — Это из-за того, что случилось прошлой ночью? Мне очень жаль, если я причинил вам боль, Гермиона, поверьте, это никак не входило в мои намерения.
Люциус выглядел таким встревоженным, что ее решимость почти растаяла, но она взяла себя в руки, сделав большой глоток еще парящего кофе. Чувствуя, что должна ему что-то объяснить, не только из-за того, что произошло сейчас, но и из-за того, что он был так болезненно откровенен с ней прошлой ночью, Гермиона заговорила немного хриплым голосом.
— Нет, Люциус, вы ничего не сделали… ну, вы сделали это, но неосознанно, — мягко проговорила Гермиона, отказываясь глядеть на него. — Я просто пыталась решить судьбу своего брака и вдруг почувствовала себя совершенно разбитой… а затем… вошли вы, — она коротко глянула на него и слегка улыбнулась.
Люциус посмотрел на Гермиону и снова испытал благоговейный трепет перед этой добротой, что исходила, казалось бы, из самого ее существа, и ему очень хотелось хоть немного впитать ее в себя.
— Если хотите поговорить, я выслушаю вас, тем более что вы были так добры ко мне, — тихо сказал Люциус. — Я могу сказать не понаслышке, сколь это освобождает — обнажить свою душу. Это может не решить ваши проблемы, но очистка от гнойной инфекции является первым шагом к исцелению.
Гермиона улыбнулась его аналогии, понимая, насколько точно это описание соответствует текущему состоянию ее брака. Может быть, разговор о своих чувствах поможет укрепить и собственную решимость. Она сделала большой глоток кофе и начала, сначала медленно и запинаясь, но чем больше говорила, тем больше набирала обороты.
Она рассказала ему о первых годах своего замужества, о том, как появление Роуз и последующее решение вернуться на работу стали первым серьезным препятствием, с которым они столкнулись. Она говорила о своей успешной карьере и о том, как это повлияло на их брак все больше и больше, поскольку карьера Рона застопорилась, а затем и вовсе пошатнулась. Она рассказала о горькой ревности и обиде Рона на Гарри, которые с каждым годом становились все сильнее, и о том, как пять лет назад Рона пропустили в получении повышения по службе, и о том, как только позже это встало на свои места.