Омега. Ты родишь мне сына (СИ)

— Эмбрион закрепился, — спокойно произносит он. — Пятые сутки с момента имплантации. Всё хорошо.
Я выдыхаю. Словно впервые за долгое время.
— Началась активная закладка органов. Оболочки развиваются. Гормональный фон стабилен. Прогестерон идёт по верхней границе — как и должно быть у омеги. Ваш организм уже перестроился под вынашивание.
Слушаю, будто издалека. Но слова про «перестроился» ощущаю всем телом. Это не боль. Не слабость. Просто… другое. Иное тело.
  
— Сердцебиения пока нет, — добавляет он. — Это нормально. У оборотней оно появляется чуть раньше, но не на этих сроках.
— Через две недели уже можно будет уловить, — спокойно говорит он. — Главное сейчас — покой.
Климов выключает аппарат, протягивает полотенце. Его движения уверенные, привычные.
— Вы крепкая, Юлия. Организм восстановился быстрее, чем я ожидал. Даже с учётом вашего анамнеза.
— А риск? — голос у меня глухой.
Он смотрит прямо, без ухода в сторону:
— Риск есть. Но меньше, чем у обычной женщины на этом сроке.
Садится рядом, чуть подаётся вперёд:
— Самое важное сейчас — не перегружать нервную систему. Ваша волчица особенно уязвима. Ей нельзя снова упасть в ступор.
Пауза. Его взгляд цепкий. — И вам нельзя — отвернуться от неё.
Я молчу. Внутри всё дрожит — то ли от страха, то ли от надежды.
— С завтрашнего дня начнём витамины, — продолжает он. — Магний, фолиевая кислота, кальций, железо. У омег в первом триместре чаще всего дефицит этих элементов.
Он отмечает что-то в карте. — Прогулки разрешены. Лёгкие обороты тоже, если волчица чувствует уверенность.
— Она чувствует, — шепчу. — Слишком хорошо.
Климов чуть усмехается.
— Значит, будет бороться. А мы дадим ей силы выстоять.
Он поднимается, берёт документы с результатами и уносит их с собой. А я возвращаюсь в дом под присмотром охраны. Чернов не заговорил со мной ни словом. И не потревожил.
Как и обещал.
  
Глава 11
 
Сижу в машине. Двигатель заглушён, и тишина салона будто заслоняет меня от внешнего мира. Только ветер за окнами напоминает: снаружи жизнь продолжается.
На экране планшета — снимок УЗИ. Крошечное пятнышко в сером мареве. Совсем маленькое. Но уже живое. Мой сын. Моя кровь, моя ответственность.
Провожу пальцем по стеклу. Экран гаснет, закрывая картинку. Выдыхаю коротко, почти с хрипом — не от усталости, а от того, как глубоко это врезается внутрь. Это не контракт и не проект. Это начало того, что я не смогу держать под полным контролем. И именно от этого внутри поднимается что-то запретное, забытое.
Волк замирает, как перед прыжком.
Переключаю вкладку. Досье. Всё собрали за сутки — чисто, быстро, без следов.
Юлия Волкова. Омега. 25 лет. Живет в Западной стае. Была замужем. Муж погиб в автокатастрофе. Трагический исход.
Расследование закрыли. Формально — несчастный случай. Неофициально — слишком чисто, слишком удобно.
Беременность. Потеря на пятом месяце. Сбой системы. После — долгий путь восстановления: тело, психика. Попытка вырваться из прошлого оказалась неудачной. Теперь она здесь. В моём доме. С моим ребёнком.
Закрываю планшет. Откидываюсь на спинку кресла. Руки остаются на руле, взгляд уходит в пустоту.
Я думал, что готов ко всему. Но это… не просто ответственность. Это — выбор.
Она прошла через то, что способно сломать стаю. Выжила. Осталась собой. И пусть её волчица дышит со сбоями, всё равно тянется к жизни. А теперь эта жизнь — внутри неё.
Я обязан сделать так, чтобы она больше не падала. Ни с лестницы. Ни в бездну. Никуда.
Но есть то, чего я пока не вижу. Западная стая. Слишком много теней. Слишком много слепых зон. А мне нельзя ошибаться. Не в этот раз.
Открываю контакты. Саша. Старый друг, человек с нужными связями. Если требуется информация — он достанет её быстро, точно, без лишнего шума.
Гудки короткие. Ответ — почти сразу.
— Чернов, — лениво бросает он, без привычного зевка. Всегда на связи.
— Нужен просвет по Западной стае, — говорю прямо.
— Что-то рабочее или личное? — сразу уточняет. Умный чёрт. Чует, когда у меня дело без права на шутки.
— Личное, — отвечаю сухо.
— Фамилия?
— Волкова.
Полсекунды тишины. Потом:
— Юлия? Дочка Волкова-старшего. Совет стаи. Старая школа. Жёсткий, принципиальный. Был… Сейчас отошёл в тень, но вес держит.
— Что с ней? — спрашивает осторожно, но голос заметно оживляется.
— Два года назад она пропала из поля. После гибели мужа. Закрылась, словно ушла в тень. Потом появились слухи: мол, сломалась.
— Какие слухи?
— Говорили, что не пережила выкидыш. Психика не выдержала. Волчица скрылась в спячке. Но точных сведений ни у кого нет. Стая молчала. У Волкова хватило силы и влияния, чтобы заслонить дочь от чужих глаз.
— Понял. Спасибо.
— Артём, — окликает он, прежде чем я успеваю сбросить звонок. — Если ты рядом с ней — будь осторожен. Это не просто омега. Насколько знаю, у неё в стае есть жених.
— Жених? — слова вырываются сами. Не вопрос — ступор. — После того, как погиб муж?
— Да. Сын альфы. Он давно хотел её получить.
Я молчу. Никаких слов. Отключаю вызов, и в салоне снова становится тихо. Но внутри — уже не тишина.
Жених. Сын альфы. Слова застревают под кожей, как осколки.
Кулаки сжимаются на руле. Суставы хрустят. Волк рычит из глубины — глухо, настойчиво.
Чужой. Он смеет считать её своей? После того, как она хоронила мужа и ребёнка? После того, как еле поднялась из того дна?
Я чувствую её запах — даже в памяти он живой, тонкий, осторожный. Запах омеги, которая уже здесь. В моём доме. С моим ребёнком. И никакой «сын альфы» больше к ней не прикоснётся.
Грудь сжимает так, будто лёгкие преградили себе доступ к воздуху. В висках стучит ярость. Я знаю это чувство: когда хочешь сорвать замки, закрыть все выходы и оставить только один путь — свой.
Мой волк не умеет делить.
Юлия Волкова может сколько угодно говорить о выборе. Может биться, спорить, уходить в молчание. Но её шаги уже звучат в моём доме. Её дыхание — часть этой тишины. Её дрожь — моя ответственность. И я не позволю никому — ни стае, ни её прошлому, ни чужому альфёнку — забрать её.
Из кухни доносится шум: чайник начинает свистеть, нож стучит по разделочной доске. Юлия.
Иду по коридору. Она стоит спиной. На ней лишь футболка до середины бедра, волосы собраны торопливо, несколько прядей выбились.
На столе — кружка, яблоки, мёд. Вечер. Простой быт. Но с ней ничего не бывает «просто».
Замираю в дверях.
— Значит, ты Волкова?
Пауза. Она будто решает — это вопрос? обвинение? признание?
Медленно поворачивается. В глазах нет ни страха, ни удивления. Только тихое:
— Кто сказал?
— У тебя глаза Волкова-старшего. Холодные. Упрямые. Только он умел так смотреть: хотел загрызть, но сдерживался. Из принципа.
Она молчит. Берёт кружку, делает глоток. Руки — спокойные, но плечи выдают напряжение.
— Почему скрывала?
— Потому что здесь я — никто. Так было безопаснее.
— А теперь?
— А теперь ты знаешь.
Наши взгляды сцепляются. Она не прячется. Не сгибается. Стоит прямо. Как та, кто уже падала — и снова встала. Я понимаю: она пережила смерть мужа, потерю ребёнка, крушение стаи — и осталась на ногах.
— Тебя хотят вернуть, — произношу ровно. — Считают, что принадлежишь им.
— Я не вещь, Артём. Ни твоя. Ни их.
— Но ты носишь моего ребёнка.
— И всё же — я не твоя.
Слова звучат тихо. Без угрозы. Без просьбы. Просто факт. Смотрю на неё. «Омега» звучит слишком плоско. Она — не просто омега. Она — выжившая.
Её фраза висит в воздухе. Слишком прямая. Слишком точная. «Я не твоя».
  
Слышал это раньше. От других. В других обстоятельствах. Но не от неё. Не сейчас.
Пальцы сжимаются в кулак. Волк внутри не воет. Он рычит. Низко, настороженно. Я приближаюсь. Она не двигается. Не отводит взгляд. Наклоняюсь ближе. Горячее дыхание касается её кожи. Голос звучит ниже, чем должен: