Омега. Ты родишь мне сына (СИ)

  
Алисия Небесная
 
Омега. Ты родишь мне сына
   
Глава 1
 
Я запретил это. Не один раз. Не два. Каждый, кто заговаривал об имплантации, слышал от меня одно и то же: Ребёнок останется в безопасности, пока решение не приму я. Без обсуждений. Без «если». Без «а вдруг».
Эмбрион — это не материал. Не цифра в отчёте. Не вероятность. Это всё, что осталось от неё.
  
Мою пару убили четыре года назад. Южная граница. Шакалы нарушили перемирие, решили проверить, насколько крепко держится моя власть. Не успели понять, с кем связались.
Я уничтожил тех, кто напал. Потом — их стаю. Потом — весь сектор, где они могли скрываться. Но мне было мало. Потому что я не спас её.
Нашёл тело по запаху. Кровь. Дым. Обрывки ткани. Не сразу понял, что это она. Выл, как зверь, лишённый воздуха. А потом пришла тишина. Пустая. Мёртвая.
И только тогда врачи сказали: ребёнок выжил. Крошечная капля жизни — чудом. Или потому, что в ней билось что-то сильнее смерти.
Три дня комы. Один шанс. Они успели. И я подписал бумаги. Отдал приказ: переместить эмбрион в частную лабораторию. Под замки. Под коды. Подальше от стаи.
Чтобы не достался никому. Даже мне. Я поклялся: никогда. Ни одна чужая женщина не получит право вынашивать то, что осталось от неё. Это был мой отказ. Моя клятва. Моя последняя власть над судьбой.
И именно её — нарушили. Сейчас передо мной лежит отчёт. Белый лист. Печать клиники. Подписи. Сухие формулировки, будто речь идёт не о моём ребёнке, а об эксперименте. О чьём-то праве решать вместо меня. Я читаю строку. Потом следующую. Возвращаюсь к первой. Снова. И снова.
Пока пальцы не сжимают край стола так, что трещат суставы. Пока не чувствую, как внутри что-то ломается. Они решили поставить меня перед фактом. Загнать в угол. Дождаться, что я смирюсь.
Кто-то решил: если я молчу — значит, не чувствую? Что можно подсадить эмбрион. Без разрешения. Без страха. Ошиблись.
Я хочу знать имена. Каждого, кто подписал. Кто провёл. Кто одобрил. И я хочу, чтобы они боялись меня до конца своих жизней.
Открываю дверь машины и выхожу. Даже не хлопаю ею. Я не звоню, не предупреждаю, не прошу встречу. Я не клиент. Не пациент. Я — Альфа. И я пришёл вернуть то, что у меня украли.
  
Глава 2
 
Клиника.
Стеклянные двери громко распахиваются. Одна из створок ударяется о стену с глухим стуком, от которого кто-то вскрикивает в холле. Тонкое стекло в алюминиевой раме трескается.
Медсестра за стойкой роняет планшет. Он падает на пол и остаётся лежать. Никто не спешит его поднять. Она смотрит на меня как на хищника, которого по ошибке впустили в стерильный вольер.
Запах страха заполняет воздух. Резкий. Сладковатый. Живой. Хорошо. Так и должно быть.
Из коридора выходит врач. Замирает, встречаясь со мной взглядом, и — уходит в сторону, не сказав ни слова.
Другой охранник сбавляет шаг и резко поворачивает голову, будто заметил трещину в идеально ровной стене. Система оповещения сработала. Они знают. Поздно. Я уже внутри.
Тишина мгновенно становится вязкой. Никто не говорит. Никто не поднимает глаза. Ни одного прямого взгляда, ни одного шага вперёд.
Воздух тяжелее с каждой секундой, словно в здании собирается гроза. Сердца бьются быстрее — я слышу это, как удары барабанов. Каждый хочет сбежать. И правильно.
Пусть воздух напитает хищника. Пусть стены загудят напряжением. Пусть каждый здесь поймёт: в здание вошёл не человек.
Я не кричу. Не размахиваю руками. Опасность — не в словах. Опасность — в присутствии.
— Где главный врач? — Голос ровный. Низкий. Спокойный.
Медсестра вздрагивает. Пальцы зависают над клавиатурой, дыхание сбивается. Лицо бледнеет.
Она начинает говорить — и тут же запутывается:
— Я… эээ… доктор Ларинов… он на втором этаже… приём… я могу…
Слова ломаются. Запах страха — мгновенный, плотный. Он заливает приёмную с головой.
— Вызови его. Немедленно. — Всё тем же тоном. Без нажима. Но за этой фразой — тишина, в которой можно услышать, как трещит напряжение.
Она сглотнула. Повернулась к терминалу.
— Простите… мне передать, от кого?..
Я сделал шаг. Один. Ей хватило. Она мгновенно прижалась к стойке, как к последнему укрытию.
— Скажи: пришёл Чернов, — произнёс спокойно.
Полсекунды тишины.
В её глазах — ни понимания, ни воли. Только тело, которое осознало: рядом — хищник.
Она медленно потянулась к кнопке вызова. Словно любое резкое движение могло закончиться плохо.
— И добавь: если он не выйдет сам — я зайду, — сказал я. Чётко. Как приказ. Без угрозы. Без эмоций.
Каждое слово звучит негромко — но так, будто уже отдан приказ. И его никто не посмеет не выполнить.
Тон, от которого слушаются. Даже не поняв — зачем.
Тон, с которым убивают. Без крика. Без эмоций.
— Да, конечно… сейчас… — сипит девушка.
— Ты уже теряешь время, — бросаю спокойно, разворачиваясь к окну.
Смотреть на неё больше не имело смысла. Она всё поняла.
Дверь открывается почти сразу. Без охраны. Без попытки оттянуть момент.
Главврач заходит один. Шаг — быстрый. Но неуверенный. Халат — сбит набок, руки в движении — не знают, куда себя деть. Взгляд скачет.
Тревога в нём — в каждом жесте. В дыхании. В том, как не поднимает глаз.
— Артём… — начал он, но сразу запнулся.
Я не поворачиваюсь.
Стою у окна, сцепив пальцы за спиной. Смотрю сквозь стекло — за пределы здания. Внутри — только контроль.
— У тебя минута, — говорю чётко. — Объясни.
Он сглотнул. Медленно. Слишком шумно.
— Это… ошибка. Я клянусь. Документы были не до конца оформлены. Система выбрала омегу из резервного списка. Она была после хирургии… Я не видел финальный протокол, я не давал одобрения…
Поворачиваюсь.
— А теперь ты его видишь, — спокойно говорю.
В голосе — ни ярости, ни угрозы. Только факты. И этого достаточно.
Он делает шаг назад. Автоматически.
— Мы… мы сразу всё отследили. Эмбрион прижился. Омега в порядке. Нет отторжения, нет угроз. Мы контролируем.
— Ты подсадил мой эмбрион, — перебиваю. — Омеге. Без допуска. Без разрешения.
— Это было вынужденно, — заикается он. — Я признаю, это не по плану, но ребёнок жив.
— Ты взял то, что я охранял четыре года. И вложил в первое попавшееся тело, — медленно, почти шёпотом.
Шаг вперёд. Он — назад.
— Ты ничего не контролируешь, — голос становится твёрже. — Ни тело. Ни срок. Ни последствия.
— Сейчас ты жив только потому, что она вынашивает моего ребёнка .
— Но если с ним что-то случится — ты первый, кого я закопаю.
Он молчит. Взгляд — в пол. Плечи опущены. Врач ушёл. Остался только человек, который понимает: его время почти вышло.
— Кто она? — спрашиваю без нажима.
Он молчит. Потом тянется к планшету. Медленно. Как будто любое движение может стать последним.
— Юлия Воронова, — говорит. — Омега. Двадцать восемь лет. Недавно перенесла выкидыш. Пришла на осмотр после выписки. Была в базе как стабильная.
— Как она оказалась в протоколе? — перебиваю.
Он выдыхает. Пауза. Слово — как гильза.
— Ошибка.
— Чья?
Он выдохнул:
— Младший врач. Не сверил ID. Подтянул старый шаблон — система автоматически провела её как суррогат. Совпали параметры — база выдала материал. Подсадка прошла по стандартной схеме, без ручной проверки.
— Он уволен?
— Да. Сегодня утром.
— А ты пока жив, потому что с ней всё в порядке, — говорю спокойно, не повышая голоса.
Он кивает. Медленно. Почти не дышит.
— Она знает?
— Мы пытались объяснить. Вчера. Сказали про восстановление тканей, гормональный отклик… Она слушала, но начала нервничать. Паника на фоне нестабильности — мы дали успокоительное. Сегодня она тише. Но вопросов больше.
  
— Где она?
— Под наблюдением. Вторые сутки. Эмбрион прижился, фон выравнивается. Пока всё стабильно.