Гонки со смертью

Он убрал волосы с моего лица.
— А звучит-то страшновато, правда?
— Да не то слово!
Улыбнувшись, он перекатился на живот и оперся на локти.
— Нет, ну надо же! Наши гены в новой оболочке. Невероятно! — И бегло оглядел меня: — Готов предсказать, что там обязательно будут веснушки.
Я тоже оглядела его:
— Голубые глаза. Длинные ноги.
— Воображение твое.
— И твоя непреклонность.
— И твоя смешная манера плакать в конце фильма.
— Ну и нет в этом ничего смешного, просто сердечность. А вот твое неумение чувствовать моду — да.
— Какой-то робот-терминатор вызывает у тебя слезы. Это смешно. А что не так с моим умением чувствовать моду?
Я задрала его рубашку — из-под джинсов выглядывали трусы.
— Ты прав — это не просто неумение, а прямо беда какая-то.
— Рот твой.
— Нет, твой.
Мы посмотрели друг на друга, и он расхохотался.
— Да, это просто кошмар какой-то, — сказала я.
Он прижался щекой к моему животу и прошептал:
— Привет, малыш! Это твой папа!
Такие моменты трудно забыть.
Когда на небе показались звезды. Койот выбрался по пожарной лестнице на крышу шлюхиного дома. Крыша была убогая — дешевое покрытие из обсыпного толя, так и скрипевшего под ногами. Присев на корточки, он задрал лицо к небу и какое-то время слушал уличный шум. В воздухе носился металлический запах автомобильного выхлопа.
Он знал, что́ ему надо сделать — убрать последних четверых. Он бы занялся и остальными, но эти четверо колючкой сидели в заднице всего проекта. Прикончить их означало остановить утечку. Выровнять весы. Тогда проект будет чист. И он хорошо знал, как подойти к этой проблеме.
Одно имя напрашивалось на ум в первую очередь. Эта женщина была отправной точкой, одной из тех, кто пустил его жизнь под откос. Чтобы начать охоту, информации вполне хватало. И судя по этой информации, Валери Скиннер являлась бесценным экземпляром.
Он поскреб ногтями по шершавой кровле, нарисовав отметины когтей. Так делали индейские шаманы, жившие в древней пустыне. Изобрази свою охоту, высеки ее на камне — как он высек на обгорелой плоти Бекки О'Кифи, — и ты привлечешь к себе удачу.
Койот посмотрел вниз. Перед домом остановилась машина — кроваво-красный «камаро», — и из нее вылез человек. По его дерганым крысиным движениям Койот понял, что это сутенер.
По пожарной лестнице он быстро спустился в квартиру и начал собираться. На лестничной клетке послышались шаги, потом сутенер постучал в дверь. Койот не обращал внимания на этот стук. Он смотается отсюда, как только этот человек уйдет. Далеко бежать не обязательно, но уйти нужно — пока останки Ванды не начали вонять. Койот знал, куда пойдет. Он выглянул в окно. Вот он, Голливуд, — там его дом. Много лет прошло, настало время побывать дома.
Энджи Делани подъехала к дому, когда стемнело. Она чувствовала себя усталой — вконец вымоталась на работе. Только беспокойство за дочь никак не покидало ее. Впрочем, она знала, что Фил все держит под контролем, и уже одна только эта мысль согревала и успокаивала. Фил, конечно, изрядный сукин сын, но это ее сукин сын!
Энджи потянулась к соседнему сиденью за сумкой и заметила на полу мятые листочки бумаги. Она подобрала их, сообразив, что они, должно быть, вывалились из рюкзака Эван, и сокрушенно вздохнула. Ну что за короткий наезд? Принеслась и унеслась как ураган. Впрочем, чего ж удивляться? Это же ее дочь — вся в отца.
Ее охватило острое чувство одиночества. Как же иногда не хватало детей! Она никак не могла смириться с тем фактом, что они выросли и разъехались кто куда. Энджи разгладила листочки и разложила их на коленях.
Она улыбнулась, увидев почерк Эван. Список покупок. А вот еще какая-то казенная бумага с выдержками из судебного дела. А вот квитанция из аптеки.
Она просмотрела глазами чек и замерла. Тест для определения ранних сроков беременности.
Энджи побежала в дом звонить бывшему мужу.
Океан светился изнутри синим электрическим светом. Я плыла неизвестно где. Волны накатывали на берег и разбивались о песок. У кромки воды стоял Джесси.
  
Вот он стоит, и ветер ерошит его волосы, залепляя глаза. Он ждет меня, а я не могу выбраться на сушу, потому что не в силах двигать ногами.
Позади я слышу звук бурлящей воды и оборачиваюсь. Поверхность океана за моей спиной зияет тремя рваными полосами. Я пытаюсь плыть быстрее, чтобы удрать от этих когтистых следов, принадлежащих невидимому чудовищу.
Но руки словно ватные. Я зову Джесси, но мой голос поглощает рев океана. А страшные рваные полосы приближаются. Вода под ними становится прозрачной и словно прорезанной набухшими синими жилами.
«Ты хочешь что-нибудь сказать?» — бьется у меня в мозгу. Я кричу пронзительно и протяжно. И Джесси видит это. Он бросается в воду и борется с волнами. Окунув голову, мощными рывками плывет ко мне. А бурлящие следы чудовищных когтей на воде теперь уже не синие, а черные. Я слышу дикий хохот и протягиваю руку навстречу Джесси. Он совсем близко, всего в нескольких дюймах, и вдруг невидимые когти разрезают воду прямо над его головой.
Я дернулась и проснулась. Руки мои комкали простыню, и казалось, будто грудь придавило бетонной плитой. На потолке мелькали блики от телевизора. Страшный сон застрял в голове, повис, словно крик ужаса. Я повернулась и пошарила рядом с собой, ища Джесси.
Но его в постели не было. Я поморгала, пытаясь настроить зрение. По телевизору шли новости — репортаж с борта вертолета: снятые с воздуха проселочная дорога, рощица и «вольво» Бекки О'Кифи. Потом показали фотографию Бекки с Райаном на коленях. Он прижимался к ее груди и блаженно улыбался, как улыбаются младенцы, не знающие ни боли, ни страха. Я лежала не двигаясь и чувствовала себя слабой и беспомощной.
Джесси сидел за моим компьютером. Я встала и спросила:
— Не можешь уснуть?
Он ударил по кнопке на клавиатуре.
— Сейчас шесть утра. Ты вырубилась в одно мгновение.
Теперь я и сама заметила сероватый брезжащий свет, пробивавшийся из-под занавесок. Я обняла Джесси за плечи, теплого, лохматого, и поцеловала в макушку. Потом посмотрела на монитор и застыла.
— Откуда это пришло?
— От твоего отца.
— Ч-черт!
Он убрал руки с клавиатуры.
— Ты просто смотри. Не теряй присутствия духа.
Я села. Он переключил ноутбук на видео, искоса глянул на меня и нажал кнопку «пуск».
Дергаясь и подпрыгивая, как при обычной домашней видеосъемке, камера двигалась через комнату. Стандартная гостиная, с мебелью из ИКЕА на заднем плане. Яркий свет из окна засветил объектив, и изображение пропало. А когда возобновилось, человек с камерой уже стоял перед креслом и наводил объектив на сидящую в нем женщину.
— Дана, — прозвучал нежный мужской голос, — хочешь поздороваться?
Я вцепилась в край стола.
— Боже!
Джесси обнял меня за плечи.
— Ее муж снимал это видео и передал его твоему отцу.
Изображение сфокусировалось на лице женщины. Это была Дана Уэст. Вернее, то, что от нее осталось.
Она сидела в кресле скукоженным маленьким комочком. Камера держала в кадре только лицо и плечи, но не могла скрыть чудовищных спазмов, сотрясавших ее руки и ноги. Она была истощена до предела, голова — обтянутый кожей череп. Весила она килограммов сорок, а то и меньше, и напоминала какую-то бесформенную игрушку. А еще она смеялась.
Потом губы ее страшно ощерились, зубы выдвинулись вперед, и из-за них, как слизень, высунулся язык. Она махнула рукой перед камерой и крикнула:
— Привет!
Звук этот больше походил на вопль попавшей в капкан кошки. В объективе снова показалась ее рука со скрюченными пальцами. До меня наконец дошло, что так она, оказывается, машет в камеру.
За кадром снова раздался голос ее мужа:
— Милая, ты хочешь что-нибудь сказать?
Взгляд ее блуждал по потолку. Один зрачок нормальных размеров, другой сильно расширен. Черный и влажный.