Второгодка. Пенталогия (СИ)

Я мигом поднял табуретку и с шумом продел ножку в дверную ручку так, чтобы открыть дверь, находясь внутри стало невозможно. За дверью снова повисла тишина.
— Что ты делаешь⁈ — воскликнула мама, протянула руку, щёлкнула выключателем, и из прихожей на площадку полился яркий свет. — Ты можешь мне объяснить, что происходит?
— Воришку поймал, — довольно усмехнулся я.
— Надеюсь, не Семёна Евграфовича?
  
— Нет, он в отъезде, завтра вернётся.
— Откуда ты знаешь?
— Он сам сказал. Вот этому воришке. Он несколько раз пытался проникнуть, но я каждый раз его спугивал. Случайно.
— А кто это?
— Дядя Лёня, — улыбнулся я.
— Серёжа! — покачала мама головой. — Что ты несёшь? Дядя Лёня инвалид и пенсионер.
— Ну вот, может теперь рассчитывать на курортно-санаторное лечение за казённый счёт, — усмехнулся я. — День для учёных, ночь для воров.
— А это что значит?
— А ты не видела у него шрам на пальце в виде крестика? — спросил я. — Скорее всего, там был перстень с трефовой мастью.
— Серёжа! Ты меня пугаешь, честное слово. Ещё бы я шрамы на пальцах дяди Лёни рассматривала. Что с тобой? Ты, наверное, переутомился с этими уроками. С трефовой мастью…
Она покачала головой и горестно посмотрела на меня.
— Ты «Ментовские войны» наверное… — сказала мама, но в этот самый момент табуретка задёргалась.
Кто-то пытался открыть дверь изнутри.
— Соседи! — донеслось из щёлочки. — Это не воры, не воры… это я, Леонид… Откройте, я объясню, объясню… Выпустите, меня, выпустите… Это же я…
Мама стояла с открытым ртом и хлопала глазами.
— Вы подождите там, дядя Лёня, — ответил я. — Сейчас полиция приедет и разберётся. Не волнуйтесь. Они быстро.
— Не надо полицию… полицию. Они же не поверят!
— Поверят, — успокоил его я.
— Да вы поймите, поймите, — жалобным голосом канючил он. — Я смотрю, смотрю, открыто. Свет опять, опять вырубили… А дверь, дверь открыта…
— И куда же вы шли ночью?
— Да я в «Клеопатру», в «Клеопатру»… Уснуть не мог, не мог. Думаю, пойду куплю себе, выпью и усну.
— Хорошее у вас зрение, дядя Лёня, — усмехнулся я. — В полной темноте дверь незакрытую разглядели.
— А это ты же баловался со светом, со светом, — попробовал поменять тактику сосед. — И Настя, Настя. Я вас запомнил.
— Когда, Серёжа? — укоризненно глянула на меня мама.
— Когда? — усмехнулся я — А это пусть полиция выясняет. Сейчас приедет и послушает все самые интересные истории дяди Лёни. Хотя, если они проверят картотеку, то, может быть, и слушать не станут, сразу баранки на руки накинут и — по этапу. Ты, дядя Лёня, когда в последний раз на курорте-то был?
— Открой, щенок! — прорычал он и дёрнул дверь со всей силы.
Я поправил табуретку.
— Хрен ты вырвешься. Прыгай из окна на асфальт, если не хочешь в «воронке» промчаться по ночному городу. Не выпущу. Зачем нам в подъезде крыса, которая своих же дербанит? Я понимаю, работа на огонёк — святое дело, да? Дармовая покупка, грех пройти мимо. Чемодан Семёнов сразу срисовал, точно? Большой чемодан. Правда сразу пальчиком сработать не получилось, сосед замок сменил. Но ты, Лёня, матёрый, прорвался-таки. Только нам такой сосед не нужон.
— Ссука… — выругался Лёня и затих.
— Ты откуда… — изумлённо начала мама, — всё вот это…
— Ты же сама сказала, — подмигнул я. — «Ментовские войны».
— Слышь, ты, фраер, — снова заговорил Лёня, отбросив манеру повторять слова дважды. — Нельзя мне на зону.
— Так раньше надо было думать. И, честно говоря, надо посмотреть ещё, кто из нас фраер.
Я засмеялся, а он зарычал от злости и начал рвать на себя дверь. Но табуретку я зафиксировал надёжно.
— Выпускай, сказал! Мне нельзя на зону!
— Назовись, чудо-юдо.
— Лёня Соломка я!
— Где иконы, Соломка? Скинул уже? Бабки, книги антикварные.
— Чего⁈ Я не брал ничо! Чё ты фуфел гонишь⁈ Сам всё подрезал, гнида! А на меня тянешь!
— Я сейчас пробью, что ты за солома такая, ясно? Ну, и раз ты не брал, то без ментов точно нам не разобраться. Да и больно ты резкий для того, кто не желает в Магадан.
— Что делать-то, Серёжа? — прошептала мама.
— Сейчас решим, я немного с ним ещё потолкую и решим, ладно? Ты иди, досыпай.
— Ты что, как ты представляешь это вообще? Ты тут с уголовником, а я сплю?
— Да он же заперт, мам. Иди, пожалуйста, ну… чай завари, ладно?
Она, поколебавшись, ушла на кухню.
— Так ты чё, шестак что ли? — спросил я. — Ссученый, да? Да шлёпай, шлёпай, Соломка, не ссы никому не расскажу. Стук-постук?
— Чё те надо?
— Ты барыгам малолетним слил, где я живу?
— Ничё я не сливал.
— Слил, сука. Рожа паскудная. Крысёныш. Стучал на зоне? Или в прессухе воров ломал? Я ж узнаю, чё ты жопой-то крутишь? Давай, сучка, рассказывай, или поедешь Беломор углублять. Я щас пойду ещё к тебе в нору залезу. Любопытно даже, что я там найду, а?
— Чё ты хочешь от меня? — тихо спросил он.
— Чтоб Семёну добро вернул. И прощенье попросил.
— Он заяву накатает.
— Не накатает если компенсируешь.
— Да нет у меня ничё! Я в завязке! Нечистый попутал, сука…
— А по наркоте тоже в завязке? Соломка, в натуре. Не ломает ещё? Давай…
В этот момент выглянула мама, но я предостерегающе выставил руку.
— Излагай, как на духу! Теперь я твой отец родной, ты понял? И сейчас только я решаю жить тебе или сдохнуть. Пенсионер и нарколыга. Как-ты замок-то ломанул? Он же секретный, навороченный.
Я махнул маме, чтобы она шла, не мешала, но она молча помотала головой.
— Да я такие замки щёлкал, что этот раз плюнуть. Шмель да рвачка и удачка, чё. Дело известное.
— Фомка, ломка и Соломка? — усмехнулся я.
— Ладно, школяр. Поймал ты меня, так не куражься, выпусти. Не псы же мы, люди небось. Говорю же нельзя на зону. Вальнут меня там. Я сейчас тихо живу, шкерюсь. Нигде не свечусь. В косяках я и перед братвой и перед мусорами. Если заявишь — вилы мне. Отвечаю.
— Ну так говори, говори. Единственный способ жить спокойно — это всё, как есть, рассказать.
Ну, он и рассказал. Всю жизнь свою многотрудную. От рождения до падения и последующего освобождения, причём, несколько циклов. Рассказы я и почище слышал, такие, что дух захватывало. Тем более, девяносто процентов из всего были сопли и слюни, чтобы выжать слезу и сочувствие.
Но мама тихонько плакала, слушая тоскливую историю честного человека, не выдержавшего ударов судьбы и подавшегося в воры. Погремуху он получил якобы не за пристрастие, а за торговлю и изготовление. В девяностых барыжил. Но я с ним не сталкивался и слыхивать о нём не слыхивал. Хата от деда досталась, а своего у него была только майка-алкоголичка, треники, да нищенская пенсия по инвалидности.
— Ну чё, выпустишь, Серёжа? — тихонько проныл он под конец моноспектакля.
Актёров я в жизни видал разных. И Соломка вполне мог среди них занять достойное место.
— Да, маэстро, выжал слезу, браво. Мама плачет, я и сам всхлипываю.
— Слышь, чё ты…
— Ладно, дядя Лёня, выпускаю. Сказать только хочу. Весь разговор наш я записал. И там тебе и на срок хватит и на перо под ребро, смотря куда улетит твоя песенка. Адресованная другу, ходит песенка по кругу, слыхал? Короче, принесёшь хабар и запрячешь в хате так, чтобы этот гусь Сёма обнаружил, типа отец припрятал перед кончиной. Понял меня?
— Чё ты гонишь? Куда ты записал?
— Уже на облаке признания твои. Хочешь перед братвой бледнеть и объяснять, что за песни ты пел? Или перед добрым опером? Всё, выходи. Оковы рухнут и свобода нас встретит радостно у входа.
Веры ему не было, но я действительно всё записал на блямбу, полученную от Романова. Тип этот Лёня Соломка был скользкий и никакой благодарности за своё великодушие я, естественно, не ожидал. Но подумал, что пусть будет под рукой. Мало ли как оно дальше сложится, а иметь в запасе вот такого фраера можно. Как червячка, привязанного на ниточку.