Второгодка. Пенталогия (СИ)

Это я добавил охранникам.
– Нет‑нет, мы проводим, – усмехнулся старший из них. – Ты уж залезай, молодой человек, к нам в карету.
– Да не хочу я.
– Давай, давай, мы подвезём.
Пришлось забраться в «буханку».
– Слышь, пацан, ну чё ты? – кивнул мне этот охранник, когда мы ехали в сторону КПП, расположенного в ста метрах от дома. – Тебе делать нечего? Вот мне лично проблемы не нужны. А тебе? Ты хочешь, чтобы я там сейчас вызывал кого‑то, какую‑то суету разводил, прессовал тебя или ещё что‑нибудь?
  
– Нет, – ответил я.
– Ну, и хорошо. Сказал хозяин не пускать? Всё. Чего ты лезешь?
– Ладно, ребята, я понял. Больше не приду.
– По крайней мере в мою смену. Ты меня понял?
– Понял, товарищ начальник.
– Ну всё, давай топай, чтоб не видел тебя здесь.
Он высадил меня у шлагбаума и проследил, чтобы я ушёл, скрылся с его глаз. Ну, я и скрылся. Вызвал такси и поехал домой. Никитос об этом моём визите будет обязательно проинформирован. Уже, наверное, проинформирован. Ну и хрен с ним. Визит не состоялся, так что пусть успокоится. И да, действительно, сейчас нужно было бы затаиться. Затаиться именно тогда, когда мне надо как следует всё осмотреть в доме.
Я позвонил генсеку.
– Миш, здорово! Слушай, ну я смог только на крылечке пока разместить. Если что, потом буду пробиваться внутрь. Ты попробуй, пожалуйста, посмотри, может быть этого будет достаточно.
– Хорошо, – сказал он, – я посмотрю. Посмотрю и дам тебе знать. Не прямо сейчас, а то я тут другим пока занимаюсь.
– Да, не вопрос, когда сможешь. Позвонишь, да?
– Да. Ладно, Серёг, всё, давай.
– Слава труду.
– Чего?
– Слава труду, говорю. Партийное приветствие.
– А, ну да, ну да.
Он отключился. Позвонила Настя, пригласила на ужин к ним домой. Но я отказался. Сказал, что буду занят.
– Ладно, – сказала она, – я тебя попозже навещу, уроки сделаю, приду посмотрю, как ты там проводишь время.
– Договорились, – усмехнулся я.
Вернувшись в город, решил заскочить к Альфе, но её не оказалось дома и на телефон она снова не ответила. Тогда я двинул домой и засел за учебники. Позанимавшись, сварил пельмени и залип на какое‑то время в телефоне, читая новости. Ничего, что касалось бы знакомых мне людей, я не нашёл и отложил аппарат.
Время пролетело быстро. Я принял душ и хотел уже ложиться спать, но зазвонил телефон.
– Слушаю, – сказал я, подняв трубку.
– Сергей, – раздался мужской голос. – Это Раждайкин.
– Неожиданно, – ответил я. – Как поживаете?
– Нормально, я по делу. Меня Никита Антонович послал. Я к тебе сейчас подойду.
– Нет, я сегодня гостей не принимаю. Пардон, короче.
– Да всё равно ж придётся поговорить, – сказал он. – Зачем откладывать?
– Нет‑нет, Альберт Маратович, не придётся. Извините, я уже спать ложусь.
– Сергей, Сергей… – вздохнул он. – Как мне показалось, немного глумливо, и мышь под ложечкой заволновалось.
Ей не понравился ни его голос, ни его намерения.
– Давайте в другой раз. И где‑нибудь в людном месте.
– В библиотеке, – усмехнулся он.
– Можем и в библиотеке.
– Нет, Сергей. Сделаем, как говорю я.
– Спокойной ночи, – отрубил я и отключил телефон.
Я подошёл к окну, не включая свет, посмотрел из‑за шторы. Ничего подозрительного не обнаружил. Потом позвонил Насте, сказал, что уже ложусь спать, попросил, чтобы она не приходила.
– Ну ладно, – разочарованно вздохнула она. – Как хочешь… Могла забежать к тебе, принести что‑нибудь вкусненькое.
– Нет, Настя, правда, что‑то я устал сегодня. Лучше посплю.
– Ну, смотри. Спокойной ночи, рыцарь на белом коне.
– Спокойной ночи.
Я действительно, разложил диван застелил бельё и решил выспаться. Лёг под одеяло, закрыл глаза и в этот момент раздался звонок в дверь. Не в домофон, а в дверь. Мышь подскочила на месте и заметалась как сумасшедшая.
– Тихо, – сказал я и, неслышно ступая, вышел в прихожую.
В дверь постучали. Тук‑тук‑тук по металлу.
– Сергей, это я, Альберт Маратович, – раздался голос Раждайкина. – Открой.
Я нахмурился, соображая, как лучше поступить и в это время услышал, как в замок вошёл ключ и повернулся один раз… и второй…
12. Хороший, Плохой, Злой и Ковбой Мальборо
Если бы я был режиссёром Серджио Леоне, я бы смог снять шикарную сцену в духе того, как начинается лучший его фильм «Хороший, Плохой, Злой». Я показал бы, как замедляется и едва тянется время, становясь настолько густым, что его буквально можно потрогать руками.
Я бы снял, как в зловещей тишине с лёгким скрипом открывается дверь, и в неё медленно входит Плохой. Его роль я бы однозначно доверил Раждайкину, он ведь даже походил чем‑то на Ангельские Глазки из фильма, правда был ниже и коренастее. Он бы остановился на пороге, наклонил голову и прищурился.
А дальше бы шёл долгий крупный план, в кадре были бы только глаза Альберта Маратовича, но я сумел бы сделать так, чтобы зритель следил за этим кадром, затаив дыхание. В этом будто бы безразличном взгляде, промелькнули бы страсть, ярость, опыт и ледяное самообладание. И только маленькая бьющая жилка на виске могла бы выдать, что он далеко не настолько спокоен, как хочет показаться.
И тогда камера быстро бы полетела в другой конец длинного коридора и упёрлась в меня. Себе бы я, разумеется, взял роль Хорошего. И теперь зритель разглядывал бы мои добрые, честные и справедливые глаза, понимая, что за кажущейся простотой и открытостью скрывается железный стержень верхотомского Клинта Иствуда.
Камера бы медленно отъехала, открывая зрителям мою фигуру, облачённую в пыльную ковбойскую одежду и руку, нервно замершую у кобуры на поясе, красиво расшитом индейским бисером. А потом бы кадр снова сменился, и все бы увидели подрагивающую руку Плохого, его скрюченные пальцы с грязными и обломанными ногтями, тянущиеся к инкрустированной перламутром рукоятке старого доброго Кольта.
Но я оказался никаким не Серджио Леоне и поэтому нетленные кадры мне снять было не суждено. И наслаждаться этим драматическим зрелищем мне предстояло на пару с незваным гостем.
Раждайкин подмигнул и поболтал висящим на колечке ключом, как колокольчиком. Потом он кивнул сам себе и убрал ключ в карман. На руках его были тонкие латексные перчатки чёрного цвета. Как в бургерной одного шоумена, недавно открывшейся в нашем городе. Возможно он просто забыл их снять после позднего ужина.
Он мягко улыбнулся и потянулся во внутренний карман. А я потянулся к тумбочке, рядом с которой стоял. На ней под бесплатной газетой, которую несколько раз в неделю бросали мне в почтовый ящик, лежала Беретта из тайника в доме Розы. С навинченным на ствол глушителем.
Глаза наши в это время буравили друг друга и, как водится, искрили.
– Не нужно, – покачал я головой, потому что успел первым.
Вжик, и в мою руку удобно легла рукоять прекрасного и проверенного пистолета. Взгляды иногда значат гораздо больше заверений и тысячи высказанных слов. Наши взгляды оказались вполне убедительными и достаточно вескими, чтобы ничего не переспрашивать и не уточнять.
Рука Раждайкина остановилась не выполнив начатого движения до конца. Замерла и что‑то увесистое вернулось на своё место под коротким демисезонным пальто.
– Не могу представить, что бы ты делал с моим телом, истекающим кровью, – пожал он плечами и очень медленно вынул пустую руку с расставленными пальцами. – Распилил бы на куски?
– Достаточно было бы повредить руку для начала, – ответил я, прищурившись и не отводя от него ствола. – Чем обязан, Альберт Маратович?
  
– Жизнь полна неожиданностей, – пожал он плечами и развёл в стороны руки, держа их ладонями вверх, как проповедник. – В жизни встречается много умных людей, но ещё больше самонадеянных дурачков. И оружие часто играет дурную роль. Оно вселяет в этих дурачков необоснованную веру в совершенство своих мыслительных функций. Способностей.