Второгодка. Пенталогия (СИ)

Мы въехали в распахнутые ворота и по узкой дороге двинулись между торговых рядов. Сегодня они оказались пустыми. Кладбище было не тем, где был похоронен опер Бешеный и куда мы ездили с Кукушей.
– Куда ехать, ты знаешь? – спросил Кукуша.
– Подъезжай к будке смотрителя, – ответил я и махнул вперёд.
Он проехал дальше, выехал на маленькую площадь и остановился у избушки с крышей, покрытой рубероидом. Удивительное дело, за тридцать лет почти ничего не изменилось. Дорога стала у́же из‑за того, что по всей длине по обочинам прибыли могилы, и деревья разрослись.
  
Кладбище называлось в народе старым и тридцать лет назад, потому что здесь уже тогда никого не хоронили. Хоронили только блатных, но не тех блатных, которые уголовники, а тех, кто приходил по блату. Дохоранивали ещё кого‑то в могилы родственников. Можно было договориться о захоронении в старой заброшенной могиле. Правда решить этот вопрос было не так уж и просто.
Я зашёл в избушку, в небольшую бытовку. Здесь было в принципе опрятно. Стояли достаточно современный офисный стол, стулья. У стеночки за шкафом расположился больничный, обтянутый дерматином диван. На стене висел календарь с передвигающимся красным окошком. Пахло растворимым кофе и дачей…
За столом сидел парняга лет тридцати пяти, в куртке и джинсах, с короткой стрижкой. Своим видом он демонстрировал, что кладбище по сути есть портал в прошлое. В данном конкретном случае это ощущалось не только из‑за того, что вокруг находились могилы.
Здесь время остановилось ещё и потому, что внешний вид этого парня ничем не отличался от вида такого же парня, который наверняка сидел здесь и тридцать лет назад.
– Здрасьте, – сказал я.
Он записывал что‑то в большой ежедневник. На меня даже не глянул. Я подождал немного. Он дописал, бросил ручку, повернулся на стуле и молча кивнул.
– В пятницу у нас тут похороны будут, – сказал я. – Гафарова Роза Каримовна.
– В эту пятницу, – кивнул он и полистал свой гроссбух, обтянутый искусственной кожей.
Снаружи раздались голоса, затопали ноги, будто обивая грязь. Дверь открылась, и в контору зашёл работяга в измазанном комбезе и в спортивной шапочке.
– Саня, – бросил он смотрителю, но тот не обратил на него внимания.
– Да, будут, – ответил он мне.
– Сегодня могилу должны готовить.
– Точно, – сказал он и кивнул на работягу. – Вон копщик. А в чём вопрос?
– Проверить хочу.
– Чё проверять‑то? – удивился копщик. – Яма как яма. У меня этих ям за день знаешь сколько…
– Так вырыли уже? – нахмурился я.
– Нет, сейчас как раз собираюсь, – сказал он. – Спросить хотел, где это?
– Степаныч, там надо плиту ещё проверить, – кивнул Саня, – сняли или нет.
– А, это та, что Андрюха мне показывал? Выложена плиткой, да? – уточнил работяга.
– Да, – подтвердил Саня. – Она самая. Иди, короче, посмотри. Если плиту не сняли, придёшь, скажешь. Я им позвоню.
– А если плиту не сняли? – нахмурился я. – У нас утром завтра…
– Там плитка отваливается, кстати, – вклинился Степаныч.
– Завтра утром тогда выкопаем, – пожал смотритель плечами. – Успеем.
– Так что, не ходить, что ли? – спросил Степаныч.
– Степаныч, блин, – прикрикнул смотритель. – Чё ты меня бесишь? Иди, я сказал. Если плита сдвинута, копай. Если не сдвинули, скажешь мне. Будешь утром копать. Чё не ясно?
– Да понял, понял, – махнул рукой копщик.
– Степаныч, – кивнул я, – а можешь подстелить что‑нибудь, тряпку там, нетканку какую‑то, чтоб всё не измазать?
– Возьми там, под навесом, – скомандовал смотритель.
Мы вышли.
– Один что ли, копать будешь? – спросил я.
– А чё, вдесятером надо? – усмехнулся он.
– И сколько в среднем тратишь на могилу?
– Сорок минут.
– Ничё ты, матёрый. А быстрее можешь?
– Не пробовал. А чё спешишь? Не успеешь, думаешь?
– Да нет, не думаю, – кивнул я. – В гости к Богу не бывает опозданий. Хочу посмотреть, как ты рыть будешь.
– С хера ли? Мне инспекторов не надо.
Я достал две тысячи и сунул ему в мозолистую и чёрную, как на картинах соцреализма, руку.
– Покажи как проехать на машине.
– Ладно, я пойду по дороге, езжай за мной, – кивнул он и сунул денежку в карман.
Он зашагал по узкой, засыпанной облетевшими листьями дорожке, а мы с Кукушей медленно двинулись за ним.
– Капец, конечно, как всё клёном заросло, – покачал головой дядя Слава, глядя по сторонам. – А вон, видал? Памятник. Видишь, на углу? Курганов, тот самый, который при советах директором торга был.
Надо же, кругом знакомства… Вели мы его в своё время. Да только отбрыкался он от нас. Кручёный зараза. Круговую поруку устроил. Дерзкий, отчаянный, хотя ему уже за шестьдесят тогда было.
– Такие дела воротил, – покачал головой Кукуше. – Кто бы знал. Ещё тогда ему прочили скорую смерть, а он до девяносто семи дотянул. В прошлом году только схоронили.
– Здесь машину бросайте, – крикнул Степаныч и махнул, чтобы мы прижались к могилке на краю.
Мы вышли и пошли по сырой траве, по опавшим листьям, между старых провалившихся могил и покосившихся памятников заброшенного царства мёртвых.
– Вот она, – кивнул копщик и показал на гробницу, стоявшую чуть особняком.
Роза всё подготовила основательно и качественно. Могила выглядела как постамент, залитый бетоном и обложенный плиткой под гранит, высотой сантиметров сорок. Это была последняя цитадель Эдика Калякина, а теперь вот и её. Бетонная крепость, которую не возьмут дикая, ломающая асфальт трава и молодые побеги клёнов. Не возьмёт эту цитадель ни стужа и ни зной, и даже постоянное гуляние проседающей и вспучивающейся земли долгие годы не сможет сломить силу армированного железной арматурой бетона.
Плита была сдвинута. Плитой они называли тонкий кусок гранита, примерно три сантиметра, который прикрывал дыру в постаменте. Дыру, в которой скоро выроют могилу для Розы.
Кукуша сел на лавочку, а я подошёл к Эдику. Ну, здравствуй, дружбан. На портрете он был молодым и не похожим на себя, как и многие другие кладбищенские портреты.
Не жалею, не зову, не плачу. Всё пройдёт, как с белых яблонь дым…  Любил он Есенина, декламировал часто. Часто и с чувством, девчонки с ума сходили…
Степаныч расстелил грязное полотно и принялся копать. Я подошёл поближе и начал пристально и внимательно наблюдать. Земля. Корни.
– Черепушку‑то не боишься увидать? – хмыкнул копатель. – Могила‑то не новая.
– Так говорят, бояться живых надо, а не мёртвых.
– Верно говорят, – кивнул он.
Он копал споро, как машина, не останавливаясь. Лопату сжимал голыми руками, и она казалась продолжением жилистого тела. Крепкий Степаныч вонзал штык в сырую землю и откидывал на грязную ткань. Раз‑два. Раз‑два. Раз‑два.
Вдруг лопата звонко стукнулась обо что‑то. Сердце обожгло, и я подался вперёд.
– Что там?
– Не кости, не боись. Кости так не звякают
– Покажи.
– Ну, смотри, если надо…
Это оказался камень. Потом попались ещё два. Один большой, один маленький. И чем глубже в землю уходил Степаныч, чем опускался ниже, тем меньше оставалось надежды, что клад находится именно здесь.
– Засёк время? – спросил он, выбравшись из глубокой могилы.
– Сорок одна минута, – ответил я, глянув на часы.
– Ну вот, я же говорил, – он ухмыльнулся.
Он выбрался наверх, воткнул лопату в кучу и достал из кармана сигарету. Щелчком выбил одну, вытянул из пачки губами и щёлкнул зажигалкой. Затянувшись горьким дымом, выдохнул и закашлялся.
– Плитка в двух местах отходит, – показал он сигаретой. – Вон там на углу и вот тут.
Действительно плитка, закрывавшая торец могилы со стороны Эдика отвалилась, и с той стороны, где копал Степаныч – тоже.
  
– Сейчас‑то уж смысла нет, – сказал он. – А летом надо сделать, а то вся отлетит нахер. Ну что, доволен ямой?
– Нормально, – кивнул я.
– Нормально? – возмущённо повторил он. – Идеально, а не нормально!