Второгодка. Пенталогия (СИ)

Класс снова захохотал.
— Но это, — продолжил я, — не является отличительной чертой русского народа. Как раз, наоборот. Ещё поискать надо более трудолюбивых и изобретательных людей, чем наши соотечественники.
— Как любопытно. А что же представляет из себя обломовщина по твоему мнению?
— Во-первых, такого явления я лично никогда не встречал в реальной жизни. А что касается Ильи Ильича Обломова, вымышленного персонажа, то некоторые литературоведы считают его последним русским богатырём и даже русским Гамлетом. А кто-то сравнивает его бездействие с алхимическим Великим деланием. И если мы посмотрим какие приводятся аргументы, то скорее всего согласимся. Если не станем пребывать в апатии и лени, продлевая своё бесцельное существование.
  
Ну, и дальше коротенько, как говорится, минут на сорок, я задвинул пару актуальных теорий. На место я вернулся в полной тишине, которая была, на самом деле, красноречивее и громче самых громких оваций и фанфар.
— Илья, короче, когда у тебя тренировка? — снова прижал я Рожкова. — Я хочу начать заниматься. Но только, чтоб ты с тренером поговорил.
Задерживаться в этом мире я не хотел, совсем не хотел, но и не понимал пока, как мог вернуться назад. А тренировки… Тут ведь как, чем меньше простаиваешь, тем лучше.
— Да блин! Не возьмёт он тебя.
— Ну, не возьмёт, значит не возьмёт. Я тебе заплачу, хочешь?
— Достал ты. Ладно, в половине четвёртого сегодня приходи. Знаешь, комплекс у старого моста на Кузнецком?
— Знаю.
— Если опоздаешь, можешь сразу забыть об этом разговоре.
— Не опоздаю. Чё надо с собой иметь?
— Кимоно, но можно для начала просто шорты спортивные и футболку. Занимаемся босиком.
— Понял. Второй вопрос. Знаешь адрес Шалаева?
— Мэта? Зачем тебе?
— Да надо. Хочу в гости к нему съездить.
— Бабки что ли отвезти?
— Ну… — пожал я плечами. — Типа. Ты был у него когда-нибудь?
— Был на днюхе в прошлом году.
— Так дай адрес.
Он порылся в телефоне.
— Скажи номер, я тебе в «телегу» скину. У тебя телега есть?
— Кидай, — кивнул я, соображая, что такое «телега». — У меня всё есть.
— Слушай, ты после вчерашнего прям на себя не похож. У тебя там в черепушке твоей всё по полочкам что ли разлеглось?
— А как лучше доехать?
— На такси рублей семьсот, я думаю. В одну сторону. Зависит от загруженности. Ну, автобус вроде ходит какой-то.
— Ладно, спасибо, Илюха. Только смотри, язык за зубами, понял?
— Блин, Крас, только не наглей, ясно?
— Адиос, амиго.
На остальные уроки я не пошёл. На перемене вышел из школы и не вернулся. Зашагал по бульвару, у драмтеатра перешёл через Советский проспект и нырнул во двор к Четвёртой поликлинике, а дальше — в сторону городской бани.
Баня стояла на месте и даже внешне не изменилась. Я дёрнул дверь и вошёл в пахнущее берёзовыми вениками помещение. Прошагал через вестибюль и подошёл к буфету.
— Закрыто ещё, — не глядя на меня бросила тётка в белом халате и накрахмаленном, стоящем колом, марлевым чепце на голове.
Я усмехнулся. Такое чувство возникло, будто я не в будущее, а в прошлое перелетел, в глубокий совок. Правда буфет выглядел сейчас совсем иначе. Пивной кран, стойка, вывески, бутылки. Прибежище тех, кто живёт по принципу год не пей, два не пей, а после бани выпей.
— Я Кукушу ищу, — ответил я тётке.
— Кого? — скорчила она пренебрежительную физиономию. — Ты чего несёшь, шкет?
— Мне нужен Кукуша, — твёрдо повторил я.
— Шуруй отсюда, а то я тебе такую кукушу сейчас устрою.
Из двери за её спиной вышел толстый плешивый мужик с круглым тугим животом. Халат на его пузе не сходился, и оно торчало, как стенобитное орудие. Он настороженно оглядел меня, отодвинул бабу в сторону и упёрся руками в стойку. Толстые волосатые пальцы были унизаны перстнями. Синими, набитыми в разные годы.
— По этим пальчикам учебник истории написать можно, — покачал я головой.
— Тебе чё надо, шнурок? — прохрипел он.
— Кукуша кукует, а вор ворует, — усмехнулся я и глянул ему в лицо.
Он моментально покраснел, будто у него резко подскочило давление и остолбенел. Постояв так какое-то время, он порывисто повернулся к тётке.
— Иди, Люба… накладные проверь… Нам тут перетереть надо…
  
5. Ведь с тобой, мой мусорок, я попутала рамсы
 
Кукуша обвёл меня тяжёлым взглядом, и я заметил, как левое веко у него пару раз легонько дёрнулось.
— Ты кто? — со свистом просипел он.
— Что-то я не расслышал, — нахмурился я.
Он настороженно обернулся, проверив, удалилась ли Люба и, понизив голос ответил:
— Сколь вору ни воровать…
— А тюрьмы не миновать, — усмехнувшись, закончил я и показал на его чернильные перстни. — Всё, как по писанному, да, Кукуша? Чё? Я тебе говорил, что и с того света достану?
Он захлопал глазами, пытаясь понять, что же такое здесь происходит.
— Так как же это… Сергей Михайлович?
— Не рад что ли? — я засмеялся.
— Да что вы говорите такое! У меня же жизнь остановилась, после того, как вас схоронили… Вон, всё ж по рукам видать.
— Видать, — вздохнул я. — Всё видать. Но ничего, Кукуша, наше время пришло. Теперь мы им покажем.
— Только… не пойму я… как это так? Это ж… Не бывает так…
Он даже головой потряс, чтобы прибавить себе ясности. Я снова усмехнулся.
— Ладно, дядя Слава, не буду тебя больше за нос водить.
— Чё?
— Ну не Бешеный же я. Ты же сам видишь. Я его племянник.
Он резко поднёс руку, практически саданул себя по лицу и вытер взмокший лоб. У него всё лицо мокрым было.
— А как ты узнал тогда? — прохрипел он. — Это только он и я…
— От него и узнал.
— А лет тебе сколько? — с угрозой в голосе спросил он и рожа его стала дикой и даже немного жуткой. — Ты чё, додик, в натуре, от фонаря двигаешь? Ты чё елдачишь, ботало? Я ж те звякало твоё голыми рукам выдеру и в фуфло затромбую! Я ж тебя…
— Осади коней, Кукуша, — прикрикнул я. — Забыл, как Сергей Михалыч тебя малька малолетнего из дела вывел?
— И чё?
— А как помогал тебе, чтоб ты на твёрдую дорожку встал?
Он опасливо оглянулся.
— И то, как вы по Ахмату…
— Ладно-ладно… Тихо!
— Знаю, что не забыл, Кукуша. Он тебя тоже…
— Так он же…
— Пойдём на свежий воздух, там поговорим.
Он кивнул и крикнул напарницу:
— Люба, иди постой. Я скоро!
Мы отошли от бани и сели на скамейку под рябиной с нежными розово-жёлтыми листочками и тяжёлыми налившимися гроздьями.
— Короче. Все эти пароли и позывные для чего были? — с менторской ноткой спросил я и кивнул, в знак весомости своих слов.
— Так чтоб, если кто объявится от Бешеного… от Сергей Михалыча, то есть…
— Ну, вот я и объявился, а чё ты тогда кипишуешь?
— Так тридцать лет прошло с тех пор, а ты вон, пацан совсем. Как бы он тебе сказал?
— Я тебе сейчас все ваши дела с Сергей Михалычем по секундам распишу. Как ты ему помог Кокса взять, как втёрся к Мише Фармазону и чуть не погорел, и пришлось ему мозги вышибать, как Ахмата вели, да не взяли. Или могу сказать, как Бешеный пальчики твои из дела убрал, и ты из обвиняемого стал свидетелем. А знаешь, почему? Потому что он свет в тебе видел. Видел, что человеком можешь стать. Знал, что ты детдомовский, что некому за тебя слово замолвить…
— Хорош уже, — оборвал меня Кукуша, и тыльной стороной ладони вытер повлажневшие глаза. — Чё душу-то рвёшь? Если б не завалили его тогда Ширяевские… Как ты-то узнал, вообще? Тебя ещё и в помине не было тогда.
Я говорил правду. Хотел вырвать пацанёнка этого из трясины воровской, выдернуть из колеи. Помочь. Он тогда тощий был, как цыплёнок ощипанный. И голову набок держал. Он мне помог хорошо, и я решил ему тоже помочь. Он в те времена с кировскими тёрся, а батя у него авторитетным вором считался. Правда, всю жизнь по зонам мотался, а случайный отпрыск его в детдоме лямку тянул.