Ассистент (СИ)
— Рекомендую вашему слуге остаться у входа, — сказал водитель, оставив нас на небольшой кухне. — Графиня встретит вас спустя минуту.
И она вышла. Это была статная худая женщина, с холодным лицом, которому можно дать и двадцать пять, и сорок пять лет. На ней было длинное изумрудное платье, а на голове — странный убор, напоминающий корону. От её взгляда кровь стыла в жилах.
Никогда не думал, что такое может произойти, но меня даже начало подташнивать от мощности её силы. Хозяйка медной горы, подумалось мне. Сколько у неё процент сечения? Двадцать? Тридцать?
— Пошёл вон, — скомандовала она Коскинену, едва взглянув на него. — А с тобой, Эльдар, мы поговорим.
Глава 26
Прозвучало это весьма агрессивно, и Коскинен испарился, как и сопровождающий. Потом строго посмотрела на меня.
Только тогда я понял, что с такой интонацией произносят имя человека, про которого знают если не все, то очень многое. Она посмотрела на меня.
— Чего остолбился?
— Ваше высокоблагородие…
— Елизавета меня зовут.
— Елизавета Николаевна, прошу прощения.
— Ну вот. Можно и без отчества. Оно все равно меняется каждый десяток лет. Ладно, сперва — уладим все формальности с доставкою, — сказала она, присев рядом с ящиком. — Так, как он разбирается?
Я потянулся помочь, но никакой помощи не потребовалось: внешняя упаковка лопнула, и фанерный ящик с треском раскрылся на ковре в развертку, как картонный кубик.
Внутри была сложенная в четыре раза и переложенная надувными пакетами фигура, похожая на безголовый манекен — две суставчатые ноги, две руки, сложенные у груди. А затем она резко поднялась и замахнулась рукой на меня.
Графиня поднялась и усмехнулась, проследив за моей реакцией: я не вздрогнул, не пригнулся и не отпрянул, остался стоять на месте.
— Весь в папашу, я погляжу. Не из пугливых. Отрадно сие. Осталось понять… а, впрочем, ладно. Из формальностей — курьеров вашего роду сперва следует по традиции напоить и умастить.
Значит, она знает отца. Значит, она либо из «наших», либо из кого-то покруче. Я вслушивался в еë голос и интонации и не мог понять — то ли жизнь в глуши сделала еë такой странной, то ли она просто была другой. Чуждой этому миру и времени, как и я.
Голем опустил руку, покрутил кистями рук и отошел в сторону — почти беззвучно, без каких-либо признаков двигателей. Она шагнула в проем кухни, и тут же в еë руках оказались графин со стаканом.
— Напиток называется «квас», поныне уже почти позабытый, — произнесла она.
«Поныне», "Отрадно сие'… После подобных фраз на языке окончательно закрутился вопрос, который по этикету никак не стоило произносить. Вместо этого я молча налил полный стакан квасу, залпом выпил — после жирного и плохо запитого пирожка на вокзале хотелось изрядно.
Но мой вопрос услышали и без этого.
— Ох, сколько мне лет, хочешь спросить? Нет, Эльдарушка, на этот вопрос я отвечать не буду. Опостылел мне этот вопрос уже давно, прямо скажу. Но смотрю я на тебя и думаю — уж не старше ли ты меня? Давай лучше свои бумаги.
Возник и другой вопрос — сколько у неë процент сечения? Сорок? Пятьдесят? Или девяносто? Я достал из сумки бумаги, она едва взглянула на листок, и в нужном месте тут же расцвел витиеватый вензель.
— Ну, и чего мы дальше с тобой делать будем? Реликт ты, или дитя пророчеств, или спящий Центра?
Я вздрогнул. Когда вопрос сформулирован так, спорить и пытаться обмануть в этом диалоге будет бессмысленно.
На какой-то миг я понял, что меня чудовищно, просто неестественно к ней тянет. Что-то похожее я испытал к своей первой клиентке в роли курьера — умершей Эльзе-нимфоманке. Но здесь был совсем другой оттенок, совсем без сексуального привкуса. Так хочется обнять, вдавить к себе в ребра кого-то очень близкого, кого-то, кого уже давно знаешь — близкую родственницу, подругу детства, умирающего однополчанина…
«Это может быть ловушкой для тебя, Секатор,» — сказал внутренний голос.
— Что такое центр, и кто они такие — для меня до сих пор загадка, Елизавета. На меня выходило несколько их людей, но…
— Ещë бы не было это загадкой для тебя. Поверь, для меня, сколько живу — тоже загадка. Хоть и общалась я с ними поболее твоего. Для того Общество и основали. Ну, то есть, не только для этого. Но это тоже.
— Для чего же?
— Как сейчас говорят, для защиты собственных, пардоньте за выражение, задниц. Потому как в веке осемнадцатом с развитием силознания и выходом из тени разных темных компаний возникла прямо-таки явная нужда их упорядочить и подчинить воле государыни… Утихомирить, удержать в узде. Да… не сразу это удалось, не сразу. Ну, так кто же ты? Я не про Эльдара, а про вселившийся в головушку этого юнца? Зачем тебе та девица-то нужна? Анука-то нужна? И зачем мир-то наш разрушать?
Тут я окончательно опешил. Никогда Штирлиц не был так близок к провалу. Меня раскрыли уже второй раз, причем раскрыли члены двух разных местных организаций. Причем для меня осталось неясным, когда — давно, или прямо сейчас, прочитав глубоко запрятанные в глубине сознания планы.
Серьезный был противник. Очень серьезный. При том, что я до сих пор не знал, точно ли это тот враг, с которым стоит и можно бороться изнутри. Она смотрела настолько глубоко, что таить было практически невозможно.
— Говори правдиво, как умеешь. Теперь точно вижу, что ты не здешний. Так какой тебе резон все это делать? Кто тебя этому научил?
Когда не знаешь, что отвечать — отвечай правду. Благо, некоторую правду озвучить не так страшно.
— Меня зовут Эльдар Циммер. Это моё настоящее имя, где бы я не находился. Не знаю, кто научил, Елизавета.
— Не знаешь, кто именно? Иль только его имени?
— Скорее имени.
— Эльдар, ты мне весьма понравился, в тебе есть честность. И когда-то давно наверняка была уверенность и отсутствие всяческих сомнений. Но наш мир, как видишь, заставляет подрастерять уверенность в своей изначальной цели, ведь так?
И тут она попала в точку. Конечно, иного рода сомнения были естественны. В моём биологическом возрасте позволено сомневаться в выборе работы, стратегии развития, девушки. Не ошибается и не сомневается тот, кто ничего не делает. Но я так давно разучился размышлять о своей функции Секатора, что признавать такие свои сомнения было для меня в новинку.
«Мы отправим тебя в мир для пенсионеров-Секаторов», — звучал голос Верховного Секатора в голове.
Но я всё же поборол сомнения и заговорил. Тем самым голосом, которым не говорил ни с кем уже давным-давно. Начал говорить те самые слова, которые никогда бы не стал говорить в трезвом уме и в доброй памяти. То ли на меня опьянил еë невидимый эликсир правды, то ли она показалась мне именно тем человеком, которому я был готов — или даже должен был раскрыть подобные секреты.
— Вы не понимаете, Елизавета. Иных вариантов нет, всё уже решили, и решили силы куда более серьёзные, чем Общество или Центр Треугольника. Миру вынесен приговор. Его вынес не я. Я — Палач. Я всего лишь исполнитель.
— Я расслышала слово «секатор», — вздохнула Елизавета.
Я кивнул и продолжил:
— Поверьте, приговор будет приведен в исполнение не сейчас, даже не в этом десятилетии. И приведу его в исполнение максимально гуманным образом. С минимальной болью и страданиями для отечества. Не сочните за торг, но небольшую часть населения я обычно всегда спасаю, члены Общества тут в первых рядах. Вы думаете, я вру? Я честно готов служить Обществу. Мне очень хочется прожить здесь долгую жизнь.
Конечно, последнее прозвучало глупо. Примерно как признаваться хозяйке съемной квартире в том, что собираешься прожить в ней несколько лет, а перед выселением поджечь.
Все планы летели к чертям.
— В общем, так, гость мой, — твердо сказала она. — О нашем разговоре никто из Общества более не узнает. Но не прими как ультиматум — ситуация вынуждает. Определись в ближайший месяц, за кого ты. Скажем, до седьмого июля.