Ирландия. Тёмные века 1 (СИ)

Деревня постепенно успокоилась. Костер потушили, люди разошлись по домам. Но я не мог уснуть.
— Почему ты их пожалел? — спросил я отца, когда мы остались одни.
Он долго молчал, чиня старую сеть при свете лучины.
— Потому что сам был таким.
Я удивился. Аэд при мне не рассказывал о своём прошлом.
— Когда мне было немногим больше чем тебе сейчас, мою деревню сожгли. Я выжил чудом, скитался, голодал... — он резко оборвал себя и ткнул спицей в сеть. — Эти трое — не воины. Они просто потерялись. Я кивнул, но в душе не мог избавиться от мысли: а что, если завтра придут настоящие викинги?
  
Утро началось с тревожных новостей. В соседнюю деревню, что стояла ближе к побережью, действительно наведались норманны. Они не стали жечь дома, но забрали весь скот и двух девушек.
— Значит, вчерашние бродяги были их разведкой, — мрачно заключил Дубтан.
Ополчение снова собралось, но на этот раз уже не для того, чтобы прогонять бродяг. Стали думать, как защищаться.
— Нам нужны укрепления, — сказал Аэд.
— И оружие, — добавил кто-то.
— А ещё лучше — уйти в глубь леса, пока не поздно, — предложила мать, но её тут же осадили.
— Мы не побежим!
Споры длились до вечера. Я слушал, но почти не вмешивался — всё ещё плохо понимал язык. Однако одно стало ясно: опасность близка, и готовиться надо сейчас.
Перед сном отец положил мне на лавку нож. Величайшую ценность по нынешним временам, такие ножи я видел только у отца и старосты деревни.
— Научись владеть им.
Я сжал рукоять. Металл был холодным, но в груди горело что-то новое — решимость.
— Научусь.
Нож в это время не просто предмет. Это статус. Нож — это оружие, и оружие дорогое. Только свободный человек мог носить оружие, те кто победней ходили с посохом или дубиной, а деревенские богатеи с ножом. С мечом в нашей деревне людей не было. Рабам же запрещалось иметь любое оружие. За нож могли убить, чтоб забрать его с трупа владельца.
***
Прошло ещё две недели. Каждый день я прислушивался к разговорам, ловил новые слова, пытался складывать их в предложения. Но этого было мало. Я чувствовал себя глухонемым, отрезанным от мира, который теперь стал моим. Мне остро не хватало информации. Я ощущал информационный голод. И тогда я вспомнил о латыни.
Однажды вечером, когда мы сидели у огня, отец чинил сеть, а мать пряла шерсть, я набрался смелости и спросил:
— Отец, а говорят ли в монастыре на латыни?
Аэд поднял глаза, удивлённый моим вопросом. Его пальцы на мгновение замерли, а затем снова задвигались, проворно сплетая узлы.
— Говорят, — ответил он. — Но зачем тебе это?
— Я хочу выучить её, — сказал я твёрдо. — Латынь — язык учёных. Если я научусь, смогу читать книги, понимать больше. Может, даже стану писцом. Мать перестала прясть, её серые глаза изучали меня с неожиданной теплотой.
— Ты серьёзно? — спросила она.
— Да, — кивнул я. — В монастыре в пяти милях отсюда учат. Я слышал, как старейшины говорили об этом. Отец вздохнул, отложил сеть и почесал бороду.
— Обучение стоит дорого, Бран. Хотя… Монахи берут не только монетой, но и товаром. Шкурами, зерном...
— У нас есть шкуры, — быстро сказал я. — И я буду помогать ещё больше. Ловить рыбу, ставить ловушки... Аэд задумался. Я видел, как в его глазах борются сомнение и гордость. Наконец, он кивнул.
— Хорошо. Завтра пойдём к аббату. Но если он откажется — забудь об этом.
***
Монастырь Глендалох оказался небольшим, но крепким. Каменные стены, крытая соломой церковь, несколько хозяйственных построек. В воздухе пахло дымом, воском и чем-то травяным. Нас встретил монах с бритой головой и пронзительными голубыми глазами.
— Вы к аббату? — спросил он, оглядывая нас.
— Да, — ответил отец. — Мой сын хочет учиться.
Монах кивнул и повёл нас внутрь. Аббат оказался мужчиной лет пятидесяти, с живыми глазами и бородой, посеребрённой сединой. Он сидел за столом, со множеством свитков, и что-то писал. Когда мы вошли, он отложил перо и улыбнулся.
— Аэд, давно не виделись. Как дела в деревне?
— Живём, — коротко ответил отец. — А вот мой сын, Бран, хочет учиться латыни.
Аббат перевёл взгляд на меня. Его глаза были тёплыми, но проницательными, будто он видел меня насквозь.
— Почему латынь? — спросил он.
— Потому что это язык знаний, — ответил я. — Я хочу понимать больше, чем могу сейчас. Аббат задумался, постукивая пальцами по столу.
— Латынь — язык сложный. Ты готов трудиться?
— Да.
— Хорошо, — улыбнулся он. — Приноси две шкуры зайца в месяц и работай в огороде три дня в неделю. Остальное время — учёба.
Отец кивнул, очень довольный условиями, он то рассчитывал на гораздо более высокую плату и морально готов был платить и серебром. Так начались мои дни в монастыре.
***
Аббат, которого звали Колум, оказался не только мудрым, но и удивительно терпеливым учителем. Первые дни были тяжёлыми. Латынь давалась с трудом, слова путались, грамматика казалась лабиринтом без выхода. Но Колум не торопился. Он объяснял снова и снова, пока я не начинал понимать.
— «Mensa» — стол, — говорил он, указывая на предмет. — «Liber» — книга.
Я повторял, запоминал, складывал слова в простые фразы. Постепенно мир вокруг начал обретать новые смыслы. Но больше всего мне нравились вечера. После ужина, когда монахи расходились по кельям, аббат часто звал меня в трапезную. Там, при свете свечи, он доставал деревянную доску с вырезанными клетками и фигурами.
— Знаешь, что это? — спросил он в первый раз.
Я покачал головой. Хотя прекрасно знал и умел играть.
— Шахматы. Игра королей и мудрецов. Придумана в Индии. Первоначально в неё играли только полководцы, но постепенно игра стала известна и другим.
Он объяснил правила, и мы сыграли первую партию. Я проиграл, конечно, было бы странно сразу показывать свой уровень игры, это могло вызвать подозрение у аббата. Азарт охватил меня с неожиданной силой, видимо играли гормоны юного тела. Каждый ход был как битва, каждая фигура — воин с своей ролью. Аббат смеялся, глядя на моё сосредоточенное лицо.
— Ты быстро учишься, Бран. Не только словам, но и стратегии.
С тех пор шахматы стали нашей традицией. После долгого дня учёбы мы садились за доску, и аббат рассказывал истории о далёких землях, о войнах и устройстве мира, о книгах, которые он читал. В эти моменты я забывал, что нахожусь в тёмных веках. Мир казался огромным и полным возможностей.
***
Однажды вечером, после особенно напряжённой партии, аббат откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на меня.
— Ты не похож на других мальчишек, Бран, — сказал он. — Твой ум... он жаждет большего, чем деревня может дать. Я замер, чувствуя, как сердце колотится в груди. Он что-то подозревает?
— Я просто хочу знать, — осторожно ответил я.
— Знание — сила, — кивнул аббат. — Но сила требует ответственности. Латынь откроет тебе двери, но что ты сделаешь, когда войдёшь?
Я не знал, что ответить. Правда была в том, что я сам не понимал, зачем мне всё это. Может, это была попытка вернуть хоть часть прежней жизни? Или страх перед тем, что однажды викинги придут по-настоящему, а я окажусь беспомощным?
— Я ещё не решил, — честно признался я.
Аббат улыбнулся.
— Хороший ответ. Решения придут со временем. А пока... — он передвинул короля, объявляя мат, — учись. Играй. Живи.
***
Дни сливались в недели, недели — в месяцы. Я учился, работал, играл в шахматы. Деревня стала казаться дальше, хотя физически я возвращался туда каждые несколько дней. Отец гордился мной, мать радовалась моим успехам.
  
Однажды, когда я переводил простой текст, аббат положил передо мной новую книгу.
— Это «История Британии», — сказал он. — Написана монахом Гильдой на латыни. Думаю, тебе будет интересно. Я открыл страницы, и мир вокруг перестал существовать. Слова, которые ещё недавно были непонятными, теперь складывались в предложения, в истории, в знания. Я читал о королях, о битвах, о падении Рима. И вдруг осознал: я больше не чужой в этом времени. Я стал его частью. Но вместе с этим пришло и другое понимание. Викинги не остановятся. Их набеги будут продолжаться, и рано или поздно они дойдут до нашей деревни. И когда это случится, мне придётся сделать выбор — бежать или сражаться.