Империя Чугунного Неба (СИ)

Гефест застыл у торцевой стенки, вросший в тень. Его корпус, некогда гладкая сталь, был исполосован царапинами. Глубокая трещина на груди обнажала клубок проводов и баллон с эфиром. Он погрузился в глухое оцепенение, пытаясь стереть из памяти хруст, маслянистые лужи, пустые линзы Железноликих и… то, во что превратился Улисс. Его глаза мерцали тускло-жёлтым, будто сквозь тяжёлый сон.
  
Руби сидела на ящике. Она смотрела в закопчённый потолок, но видела иное: взгляд Яна, его пальцы, соскальзывающие с ледяной скобы… последнюю улыбку. Её собственные пальцы, всегда такие ловкие, бессильно сжимались в кулаки. Не с кем драться и нечего украсть. Некого даже послать к черту. Остаётся только сидеть и чувствовать, как ноет глубокая рана внутри.
В самом углу, поджав колени, сидел Улисс.
Он бледный.
Он пепел.
Его руки безвольно лежали на коленях.
Он не смел плакать. Слёзы казались слишком мелкой монетой.
Он снова и снова видел, как его собственная рука рвёт шов, как из-под кожи выползает тьма, угловатая и ненасытная.
В ритме стука колёс ему чудились шёпоты.
Он был сосудом, и содержимое этого сосуда шевелилось, напоминая о себе липким, чужим прикосновением.
На носилках из досок и брезента лежала Марта. Пуля забрала все силы. Она бредила, выкрикивая имена тех, кого больше нет.
Тела, которые успели подобрать, лежали в хвосте состава, укрытые брезентом. Брант. Лоренц. Не всех нашли. Не всех можно было узнать.
Лира вздрагивала, прижавшись к матери. Та молча гладила её по волосам, уставясь на то, что раньше было её мужем, а теперь было просто чем-то накрытым тряпкой. Её глаза были пусты. В них угасла жизнь. Они оплакивали мужа, отца, опору мира, ушедшего там, в аду огня и металла.
Так они и ехали. День. Ночь. Снова день. За окном проплывал безмолвный спектакль: белые равнины, промёрзший лес, серая пелена неба. Ветер гнал позёмку, и она струилась над рельсами, как дым. Мир медленно оттаивал, но внутри вагона всё ещё стояла лютая стужа.
Ничего не происходило.
И в этом была своя пытка.
Не было врагов, не было целей. Только бесконечная дорога и гулкая пустота внутри.
Потом… Руби встала.
Она проверяла повязки…
Раздала скудные припасы.
Её взгляд постоянно возвращался к Улиссу. Он растворился, уходя в ту бездну, откуда не возвращались. Это пугало её куда больше, чем память о его трансформации.
Она подошла к Гефесту, положила ладонь на его холодную руку.
— Эй, жестянка. Проснись. Пора, — её шёпот сорвался с пересохших губ.
Машина не откликнулась.
Не прозвучало щелчка.
Не было гула.
Беспокойство ёкнуло под сердцем. Она всмотрелась в его оптические линзы. В глубине мерцала слабая искра.
Пустые.
Лишенные сознания.
Сердце её упало, превратившись в комок ледяного страха.
Она провела пальцами по краю его грудной пластины. Защёлки были отстёгнуты. Люк приоткрыт.
— Улисс? — её шёпот стал срывистым. — Эфир. Где эфир?
Она рванулась к углу...
Но его уже не было.
Место было пусто.
Руби замерла, обводя взглядом вагон.
Он. Только он... Это был он.
Зачем он это сделал? Почему? Почему бросил их сейчас?
И в этот миг, когда отчаяние сжало горло стальным обручем, раздался крик. Пронзительный, разрывающий душу.
Кричала Лира.
Она вскочила, вырвавшись из объятий матери, и указала дрожащим пальцем в заляпанное грязью окно. Все встрепенулись, схватились за оружие, тела напряглись в ожидании новой атаки.
Но атаки не было.
Лира смотрела не от страха. Её глаза были широко распахнуты, и в них светилось невероятное, ослепляющее чувство. Надежда.
За окном, за уходящими под откос полями, простиралось до самого горизонта бескрайнее, сияющее в багряных лучах заката море. Оно дышало, двигалось, было бесконечно свободным.
И это зрелище было громче любого крика. Оно заставило замереть даже боль в сердцах, вытирая на мгновение слёзы с измождённых лиц.
  
Глава 33. Ржавый перрон
 
«Мамонт» издох последним, едким клубом пара, замирающим во влажном воздухе. Он вполз под своды заброшенного вокзала и застыл навсегда на ржавых рельсах.
Тишина, наступившая после глухого стука колёс, была оглушительной. Не той гнетущей тишиной вагона, а иной — древней, глубокой, полной шепота ветра в разбитых стёклах и шороха диких трав, пробивающихся сквозь трещины в каменных плитах перрона.
Они высыпали из вагонов, щурясь от непривычно яркого света, пробивавшегося сквозь дыры в стеклянной крыше. Воздух пах не дымом и гарью, а озоном, влажной землёй и сладковатым запахом гниения — запахом забвения.
Вокзал был монументом ушедшей эпохи. Гигантские чугунные колонны, покрытые паутиной и ржавыми подтёками, поддерживали купол, кое-где обрушившийся, открывая вид на чистое небо. По стенам ползли лианы, оплетая рекламные тумбы с выцветшими афишами, где усатые джентльмены и дамы рекламировали сигары и пароходы через океан. Посреди зала навсегда застыл, зарос мхом, огромный бронзовый глобус на паровом приводе — некогда гордость вокзала. Теперь его шестерёнки намертво срослись окисью, а на полюсе свило гнездо какое-то пернатое.
Всё, что когда-то кричало о прогрессе, теперь тихо и медленно доедала природа.
Ржавые гидравлические двери, заклинившие в полуоткрытом положении.
Железноликие-носильщики, превратившиеся в немые скелеты из металла под грудами хлама, с пустыми глазницами, из которых рос папоротник. Гигантское табло с застывшими медными стрелками, показывавшими время, которое остановилось много лет назад.
— Ну и дыра, — хрипло констатировала Руби, спрыгивая на плиты, покрытые птичьим помётом. Но в её голосе не было привычного сарказма. Была усталая констатация факта. Но после всего произошедшего эта тихая, мёртвая заброшенность казалась почти раем.
Руби посмотрела на карту Лоренца. – Прибыли! Это конечная!
Они двинулись вглубь, осторожно, как чужаки в гигантской гробнице. Нашли депо, где в полумраке ржавели остовы других поездов. Нашли складские помещения, заваленные рассыпавшимися ящиками с истлевшими этикетками. Нашли насосную станцию с огромными, замшелыми паровыми машинами, которые когда-то качали воду.
Именно здесь, в одном из цехов, они нашли их.
Сначала послышался скрежет металла. Руби молниеносно выхватила револьвер, остальные замерли. Из-за угла огромного котла показалась фигура. Не Железноликий. Человек. Одетый в лохмотья из кожи и тряпок, лицо скрыто за самодельной сварной маской. В руках — импровизированное копьё с наконечником из клапана.
За ним вышли ещё двое, потом пятеро. Они окружили их молча, не проявляя явной агрессии, но и не выражая радушия. Их оружие было собрано из хлама: луки с тетивой из проволоки, дубины с гвоздями, щиты из дверей вагонов. Они двигались бесшумно, привычно, как обитатели этого места.
Лира инстинктивно прижалась к матери.
Но удара не последовало.
Старший из пришедших, тот самый с клапаном на копье, подошёл ближе. Он снял маску, открыв обветренное лицо и пронзительно-ясные глаза. Его взгляд скользнул по измождённым, испачканным лицам беглецов, по их жалкому скарбу.
— Вы из империи? — его голос был хриплым, будто простуженным ветром, но в нём не было угрозы.
Руби кивнула, не находя слов. — Мы бежим от них.
Человек махнул своим спутникам.
Они называли себя «Жителями Ржавого перрона». Это были потомки рабочих, пассажиров, служащих, застрявших здесь, когда Империя бросила эти места и поезда перестали ходить.
  
Они не одичали.
Они адаптировались.
Выжили.
Их вождь, представившийся как Барок, оказался бывшим инженером-путейцем. Он провёл их по своим владениям: показал жилые вагоны, встроенные в полуразрушенные тоннели, огороды на перронах, где в ящиках со старой землёй росли картошка и капуста, кузницу, разведённую в бывшей котельной, где из обломков машин ковали инструменты и оружие.