Империя Чугунного Неба (СИ)

И — тянулись куда-то.
За стеллажи.
К узкой двери, почти незаметной.
Из-под неё сочился бледно-зелёный свет.
Дверь в архив
Улисс наклонился, коснулся пальцами лужицы. Чернила обвились вокруг его пальца, словно пытаясь потянуть.
Он толкнул дверь.
Холодный воздух ударил в лицо.
В центре комнаты, под бледно-зелёным светом лампы, стояло оно.
  
Чудовище из меди, стали и тикового дерева.
В медицинских кругах его называли — «Стонущий Циклоп».
Двухметровая махина, усеянная клапанами, манометрами и паровыми ресиверами. Её корпус был покрыт патиной времени, но шестерни блестели, словно их смазывали час назад. В брюхе аппарата, за толстым стеклом с паутиной трещин, мерно пульсировала поршневая камера — огромный цилиндр, соединённый с сетью трубок, вживлённых в тело пациентки.
С каждым тактом машина издавала влажный, хриплый вздох — звук, похожий на предсмертный стон паровоза.
На кровати рядом лежало тело.
Бледные руки, выступающие из-под одеяла, были усыпаны следами от игл — тонкие шрамы, как дорожки муравьев, сходились к медным канюлям, ввинченным в вены.
Но лицо…
Лицо скрывала кожаная маска с латунными вставками, плотно притянутая ремнями. От неё отходили шланги, наполненные тёплым паром и едким запахом эфирного концентрата — наркотического коктейля, который не давал мозгу проснуться.
На груди — медные электроды, подключённые к динамо-машине. С каждым разрядом мышцы дёргались, заставляя пальцы судорожно сжиматься.
Главный узел аппарата — маятниковый механизм с качающимися гирями.
Если ритм сбивался, машина начинала скрипеть, а из бокового клапана вырывалась струйка алой жидкости — кровь, отфильтрованная «железными почками».
«Циклоп» не просто стонал.
Он бормотал.
Обрывки слов, шепот, смех — будто в его трубках застряли частички души.
Но главное — он работал. Пока шестерни крутились, пока пар не остыл — смерть не могла забрать свою добычу. Даже если сам больной уже давно молил о конце.
Улисс стоял, не дыша.
Он узнал.
Даже под маской.
Даже с трубками, впившимися в горло.
Ту, которую отец называл «отдыхающей».
Ту, что никогда не проснётся.
Чертёж в его руке дрожал.
Буквы на пергаменте смещались, образуя новую схему.
Улисс сделал шаг вперед. Его сапоги погрузились в чернильную лужу, которая тут же ожила, поднявшись по его ногам, словно сотня тонких щупалец. Чернила текли вверх, обвивая его тело, смешиваясь со слезами на лице, пока наконец не затекли ему в глаза.
Мир окрасился в темно-синий.
Он протянул дрожащую руку к кожаной маске. В тот момент, когда пальцы коснулись ремней, по корпусу "Стонущего Циклопа" пробежала судорога — вереница красных лампочек замигала в тревожном ритме.
Маска соскользнула с легким шорохом.
Перед ним было лицо, которое он едва узнал.
То, что когда-то сводило с ума аристократов Небесного Утёса, теперь представляло собой восковую маску смерти — впалые щёки, синие губы, кожу, натянутую над костями так, что просвечивали сухожилия.
Но глаза...
Глаза были живыми.
Они смотрели на Улисса с ясным, почти спокойным пониманием.
Механическая рука поднялась сама собой. Три металлических пальца мягко легли на нос и рот матери.
Она не сопротивлялась.
Смотрела так, будто наконец-то увидела то, что так долго ждала.
И закатила глаз.
Аппарат застонал громче. Поршни начали двигаться вразнобой, трубки дергались, как змеи.
Улисс не чувствовал времени.
Он стоял, застывший в этом жесте, пока чернила не начали стекать с его лица обратно на пол, унося с собой слезы.
И тогда…
Удар.
Что-то тяжелое врезалось в него сбоку, отшвырнув от кровати.
Улисс ударился спиной о стену. Перед глазами поплыли красные пятна.
Когда зрение прояснилось, он увидел его.
Лорд-Конструктор стоял у аппарата, его лицо было искажено яростью.
— Что ты наделал?! — его голос сорвался на хрип.
"Стонущий Циклоп" издал протяжный, жалобный вой.
Звук, прорвавшийся сквозь гул машин, был странным — то ли крик, то ли рычание.
Улисс поднял голову и увидел отца.
Лорд-Конструктор стоял у кровати, его лицо исказилось в гримасе, которую Улисс никогда раньше не видел.
— Ты… Как ты… — слова рвались сквозь сжатые зубы, пропитанные ненавистью.
— Я должен был, — тихо ответил Улисс. — Она бы этого хотела.
Вдруг взгляд отца упал на чертеж, выскользнувший из рук сына.
Он поднял его.
И что-то изменилось в его лице.
— Я думал, ты примкнешь ко мне. Но ты не оставил мне выбора.
Лорд-Конструктор потянулся в карман — Улисс рванулся вперед, сбив его с ног ударом в колено.
Они рухнули на пол.
Борьба.
Грубые захваты, удары, хриплое дыхание. Отец вцепился ему в плечо зубами, как зверь — Улисс взвыл от боли, но не отпустил.
Потом его металлические пальцы нашли горло отца.
И сжали.
Ярость.
Она текла по жилам, как расплавленный металл. Ладонь протеза, казалось, ожила — стала острее, гибче, чувствительнее. Он ощущал каждый удар пульса под пальцами, каждый хриплый вздох.
Отец дергался, слабея.
И тогда Улисс взглянул на мать.
Тихий, неподвижный силуэт под простыней.
Это остановило его.
Он разжал пальцы.
Поднялся.
Забрал чертеж.
— Ты же не знаешь, с чем связался! — отец хрипел, давясь собственным голосом. Трубы "Циклопа" взрывались! — Ты уже сдох!
Улисс не обернулся.
Он вышел из комнаты, а за спиной крики отца терялись в гуле машин, сливаясь со стоном "Циклопа", который наконец затихал.
  
Часть II Глава 20. Отречение
 
Солнце, бледное и жестяное, пробивалось сквозь изморозь. Доки гудели, но не от жизни — от работы. От механического ритма, в котором люди и Железномордые двигались как единый организм.
На перекрёстке, где пути сходились как шрамы, стоял Железноликий-проповедник.
Его корпус, некогда золочённый и украшенный священными гравировками, теперь был покрыт слоем копоти и инея. Голосовой модулятор, настроенный на указующую тональность, звенел в такт работе ближайшей паровой турбины:
— И узре-е-е-л Догматик Истину в движении шестерён… — Скрежет. Шипение. — Ибо лишь в подчинении Закону Механики обретает душа спасение…
Люди проходили мимо, опустив головы.
Железноликие сбавляли ход, их линзы мерцали в такт каждому слову.
— Горе т-е-е-ем, кто противится Воле Верховного Догматика! Ибо будут они вырваны, как шестерня, что не встаёт в паз…
Лишь один прошел мимо, не сбавляя шаг. Тяжелые латунные ступни вдавливались в снег. В руках он держал две массивные коробки, поставленные одна на другую. Груз не доставлял ему неудобств — шестерни в суставах плавно вращались, без скрипа, без заминки.
— Ставь сюда, — махнул рукой человек в кителе, тыча пальцем на груду ящиков у трапа.
Гефест послушно опустил коробки. Вокруг кипела работа: люди и Железномордые грузили товары на "Громоздкого" — пароход, обшитый латунью и клёпаной сталью, с высокими дымовыми трубами, изрыгающими угольный дым. Гребные колёса с резными лопастями медленно покачивались у бортов, а паровые свистки оглушали порт пронзительными гудками.
— Эти были последние. Передай хозяйке... — Человек протянул Гефесту четвертьпара.
Железноликий медленно поднял глаза.
— ТУТ ПОЛОВИНА.
— Ах да… — Моряк почесал затылок и моментально достал ещё четвертак.
Гефест забрал деньги, сунул их в потайной карман мантии и отправился дальше, вглубь городских окраин.
За последние полгода Гефест изменился.
  
Его корпус больше не украшали затейливые завитки — только гладкая черная сталь и функциональные пластины. На груди выбита гравировка с серийным номером, как у всех новых Железномордых. Даже плащ был другим — чёрный, без узоров, с глубоким капюшоном.