Враг народа

Федор полез за блокнотом в задний карман и, повернувшись, нечаянно коснулся коленом ноги Рыльской. Он хотел отодвинуться, но что-то удержало его, и он сделал вид, что не замечает.
— Так вот и живем, Федорушка! Подальше от царей — голова целей. Гуляй, танцуй, что твоей душе угодно — никто не настучит!
И еще что-то говорил Марченко, что-то говорила Мария Ивановна, что-то отвечал Федор, он и записку написал уже, но все его сознание было сосредоточено на месте прикосновения колена с теплой и упругой ногой Рыльской. Словно через это место в него вливалось какое-то тепло, отчего напрягалось тело и таяла воля. И когда молчавшая Рыльская пошевелила ногой, он не задумываясь сделал то же, и она сразу же ответила едва слышным, будто случайным, встречным движением. И он посмотрел отрезвевшим взглядом ей в глаза и увидел в них твердую решимость и серьезность, с какой солдаты ходили в бой, и вдруг понял, что что-то случилось такое, от чего он уже не имел права уйти и обидеть эту женщину. Именно — обидеть, он так и подумал. И она это поняла и побледнела.
— Федорушка! Милый! Давай споём! Катюша, что Будем петь? Какие же мы русские без песни! А?
Рыльская молча встала и отошла к окну.
— Давайте, но что?
— «Огонек», — предложила Марченко.
— Давайте «Огонёк». Запевайте, Федор Михайлович, — словно приглашая на что-то значительнее, чем песня, сказала Рыльская, становясь спиной к окну. Она была спокойна и очень красива на фоне красной бархатной гардины.
Все замолчали и смотрели на нее, не узнавая.
Федор поглядел перед собой в тарелку и запел. Контральто Рыльской присоединилось, потом подхватили Марченки, и помощник.
 
 
«На позицию девушка провожала бойца.
 
Поздно ночью простилися на ступеньках крыльца,
 
И пока за туманами видеть мог паренек,
 
На окошке, на девичьем все горел огонек…»
 
 
Федор пел, не отрываясь от тарелки, чувствуя на себе взгляд Рыльской.
К концу песни Марченко только мычал и, раскачиваясь в кресле, дирижировал вилкой.
Шатов тихонько пересел в кресло у книжной полки и слушал. Лицо его было так же неподвижно, только по лбу пошли красные пятна. Он взял с полки какую-то книгу иллюстраций и, положив на колени, медленно перекладывал листы, будто разглядывал не книгу, а как она устроена.
— А знаете, как у нас в Ростове поют «Огонек»? Продолжение? — весело спросил помощник, когда пропели последний куплет. Было видно, как ему хотелось поразить собравшихся.
— Давай! — пьяно махнул вилкой Марченко. Помощник озорно повел глазами и тряхнул чубом:
 
 
«Но вернется с позиции победитель-боец,
 
Выйдет ноченькой темною на знакомый крылец,
 
И поймет, догадается фронтовик-паренек,
 
Что другой уж прикуривал об его огонек».
 
 
Марченко так и грохнул:
— Вот это да! «Другой прикуривал»! Молодец!
Рыльская села.
— Как вам нравится продолжение, Федор Михайлович?
— А вам?
— Бывает. Такая уж солдатская доля! — и засмеялась.
«Думает, что у меня дома осталась девушка», — подумал Федор и тоже рассмеялся.
Вдруг Шатов громко хлопнул книгой и встал, пряча и карман «вечное» перо. Зачем ему понадобилось перо, никто не заметил.
— Пойду, — и, не прощаясь, тяжело пошел к двери. Хозяйка рукой показала помощнику проводить Шатова. Тот понимающе мотнул чубом и исчез.
— Ну, теперь совсем по-семейному давайте! Что будем петь? Катя, Федя!
Федор и Рыльская оглянулись. У Федора кружилась голова, он уже ничего, кроме Рыльской, не видел.
— Я слышала, что вы пишете стихи, Федор Михайлович? Прочтите нам что-нибудь.
— Давай, Федя, скажи-ка такое, чтоб знали наших! Рыльская смотрела на Федора, уже не скрываясь от хозяев.
— Хорошо. Не знаю, понравится ли вам:
 
 
«Все ищут себе места в жизни:
 
Кто в несколько га плодородной земли,
 
Кто площадью в две-три комнаты,
 
Кто кресла международной конференции,
 
Кто в несколько строк большой газеты,
 
Что называется Славой,
 
Кто уголка живого влюбленного сердца,
 
Кто — о, дерзкий! — переменчивого места
 
В Бессмертии.
 
А я говорю вам: нет на земле лучше
 
Места,
 
Площадью моего тела
 
(Вам надо того меньше)
 
На зеленой траве
 
В тени придорожного дерева,
 
Или скамьи городского парка;
 
Что нет лучше для глаз места,
 
Как свободное для всех небо,
 
И еще — теплая глубина глаз
 
Влюбленной женщины».
 
 
В комнате в углу стояло пианино. Марченко не играла. Инструмент был оставлен «для мебели». Чтобы ответить Федору, Рыльская села за него и запела:
 
 
 
«Мой голос для тебя и ласковый, и томный…»
 
 
Федор налил два бокала и подошел к ней. Закрыв ее собой от Марченко и глядя в поднятые к нему глаза, ставшие вдруг беспомощными и влажными, он молча протянул бокал.
— За вас, Федя, и за… себя, — тихо проговорила она.
Федор выпил и вернулся на свое место. В голове шумело. Марченко что-то говорил и смеялся. Федор ясно услышал имя Рыльского и ему сразу стало нехорошо от того, о чем было уже решено. Мучительно захотелось избежать идущего с ночью. Он принялся пить из двух бокалов, сам с собою чокаясь.
Рыльская угадала его бегство и старалась помешать. Марченко кричал:
— Федя, не сдавайся! Федя, пей! — и, попытавшись подняться с кресла, вдруг свалился на пол, продолжая кричать:
— Федя, не сдавайся!
Федор с трудом поднял грузное тело и понес в спальню — хозяйка поддерживала ноги. Марченко пьяно хохотал и блаженно мычал.
Потом хозяйка провела Федора в его комнату и, будто невзначай, показала на стеклянную дверь:
— А здесь Екатерины Павловны комната.
«Сводня», — зло подумал Федор и, ничего не отметив, пошел обратно в столовую.
Рыльская сидела на диване, курила и казалась совсем трезвой.
— Садитесь, Федор Михайлович, — думая о чем-то другом, сказала она, подвигаясь. Она не смотрела на него, а словно к чему-то прислушивалась или чего-го ждала.
Федор сел вплотную к ней и, почувствовав ногой ее бедро, вдруг решился: взял за округлые плечи, повернул к себе и прижался губами к ее рту. Губы Рыльской были холодные и сухие. Она закрыла глаза и казалась ему пьющей птицей.
Потом отпустил, зажмурил глаза и провел рукой но лицу. Екатерина Павловна была бледна, у губ и носа лицо казалось сильно напудренным. Она хотела что-то сказать, но задохнулась, судорожно сжала его руку и, не сказав ни слова, даже не взглянув на него, выбежала из комнаты.
Федор закурил. Зачем-то пошел к зеркалу. На него смотрело до неузнаваемости напряженное лицо.
— Опять? — спросил он, — изображение передразнило.
— Ну, и чорт с тобой! А больше всего со мной! Гак? — изображение повторило.
— А поэтому выпьем! — он налил в чей-то бокал вина и вернулся к зеркалу.
— Прозит, лишний человек XX века! — изображение чокнулось и выпило.
И, как это случалось с ним не раз после сильной выпивки, его вдруг охватил животный голод, он стал поедать с тарелок подряд — холодное мясо, огурцы, колбасу. Насытившись, закурил и сел в кресло у полки, где сидел Шатов. На столике рядом лежала книга, которую тот рассматривал. Федор взял ее — это были репродукции картин Микель-Анджело. На первых литографиях по диагонали были сделаны надписи чернилами. Федор вспомнил «вечное» перо в руке Шатова. Он долго не мог понять, что значили надписи, а когда понял, то не сразу поверил. На «Адаме» стояло — «расстрелять», на «Еве» — «взять на ночь», на других — «выяснить», «в трибунал», «в расход». Словно резолюции.