Все лгут

Иногда гости оставляли Ясмин немного лишних денег.
– Купи что-нибудь сексуальное, – сказал ей какой-то дядя, когда однажды я тоже был там.
Ясмин сделала вид, что обрадовалась, но когда он ушел, она скорчила рожу и сказала:
– Чертов слизняк.
Мне не нравилась подработка Ясмин, потому что после работы она всегда приходила домой уставшей, и у нее уже не было сил читать книжки или играть. Но ей нужны были денежки, потому что следующим летом она хотела поехать на остров, который называется Ибица. На Ибице есть пальмы и длинные песчаные пляжи, но совсем нет оленей, потому что им нравится снег, и на песчаных пляжах они жить не могут.
Когда мы с Самиром вернулись домой, то поели тако и стали уютиться. Мы посмотрели «Король Лев» – это мой любимый фильм. Но когда умер папа Симбы, я зажмурился и закрыл уши руками.
Я так делаю каждый раз, когда смотрю «Короля Льва».
Потом я хотел поиграть, но папа Самир уже устал. Еще он выглядел грустным, глаза у него были опухшие, а голос – хриплый, как будто он кричал на Ясмин или на маму.
– Идем, маленький принц, уложить тебя в постель, – сказал он.
Я не хотел расстраивать его еще сильнее, поэтому сделал, как он сказал, хоть еще и не устал. Я почистил зубы, пописал и вымыл руки. Папа Самир еще дал мне витаминку, но я ее выплюнул, пока он не видел, потому что на вкус она была ужасная. Потом мы пошли в мою комнату и читали «Винни-Пуха».
Потом он выключил лампу.
– Сладких снов, – сказал папа Самир и закрыл дверь.
Сразу стало темно, и все звуки сделались очень громкими. На улице дул ветер, ветка била по стеклу. Я знал, что это ветка, потому что много раз ее видел, но звук был точь-в-точь такой, как будто кто-то скребся снаружи и хотел войти. Мне пришлось заткнуть уши, я никак не мог перестать думать об одной книжке, которую мне читала Ясмин. Там убийца стучался в окно дома, где спала девушка, не зная, что он стоит совсем рядом.
Потом я заснул.
Потом я проснулся.
Когда я проснулся, все еще было темно, но я услышал странные звуки. Мне показалось, что кто-то плачет. Потом я услышал голос папы Самира, и он звучал очень строго. Я встал, чтобы посмотреть, что случилось, хоть мне и было страшно. Я подумал, что кому-то плохо, а если так, я мог его утешить, потому что у меня это довольно хорошо получается.
Вообще-то это одна из тех вещей, в которых я – чемпион.
  
16
 
Я многое умел делать хорошо.
Например, я очень хорошо рисовал, и мама обычно вешала мои рисунки на стене в кухне. Ей очень нравилось, когда я рисовал наш дом, или нашу семью, или всяких животных. Но когда я рисовал монстров, которые убивают детей ножами, мама была недовольна. Такие рисунки она не вешала на стену. Вместо этого она складывала их в стопку на книжной полке. А если на следующий день я спрашивал, где мой рисунок, она говорила:
– Ой, не помню, куда подевала его.
Еще у меня хорошо получалось печь, особенно смешивать муку с сахаром и яйцами и другими продуктами в разных пропорциях, а потом месить тесто. Еще я всегда убирал за собой. Маме это нравилось. Она говорила, что поддерживать порядок так же важно, как готовить еду, хоть это и неправда. Потому что если не будешь готовить еду, то не сможешь есть и тогда умрешь. А если перестанешь поддерживать порядок, никто от этого не умрет, только мама будет долго дуться.
Еще у меня хорошо получалось молчать. Если меня кто-нибудь обижал, я мог сколько угодно молчать, хотя мама, и фрекен, и Майя говорили мне, чтобы я прекратил.
Майя говорила, что молчать – неправильно и по отношению к тому, на кого я злюсь, и по отношению к самому себе.
– Ты же себя точно так же наказываешь, – говорила она.
Только мне было все равно.
Но вот что я умел делать лучше всего – это утешать. Мама говорила, это потому, что я умел догадываться, когда кому-то грустно, и это правда. Но мне кажется, другие люди тоже это замечали, просто у них было так много дел, что они не успевали друг друга утешить. Им приходилось делать уборку, отправляться на подработку, водить машины, ходить на девичники и мальчишники. А у меня было не так много дел, так что если я видел, что кому-то грустно, я его утешал.
 
Утешить человека не сложно. Нужно просто подойти к нему, обнять и сказать:
– Давай я тебя утешу.
Обычно для этого нужно немного времени, зато потом человек перестает быть грустным и снова радуется.
Я тихонько спустился по лестнице, потому что понял, что Ясмин грустит, и стал за нее переживать.
Она сильно плакала и много сморкалась. Еще она разговаривала с папой Самиром, но я не знал французский, так что ничего тогда не понял.
Я спрятался за кухонной дверью и стал подглядывать в щелочку между ней и стеной.
Папа Самир и Ясмин сидели за столом.
Ясмин прижимала руки к лицу, как будто у нее очень сильно болела голова. Она была очень печальной. На столе лежали смятое бумажное полотенце, листок бумаги и ручка.
Папа Самир тоже казался грустным, но одновременно и злым. Его лицо сморщилось, как в тот раз, когда я ухитрился попасть футбольным мячом ему прямо в писю.
Он сказал несколько слов по-французски, и Ясмин протянула руку за листком и ручкой. Потом она что-то там написала и протянула листок папе Самиру.
Ручка скатилась со стола и упала на пол, они вздрогнули и огляделись. Я попятился на шаг и прижался к стене, потому что, вообще-то, мне нельзя было вставать с постели посреди ночи. А если я вставал, то только чтобы пойти в туалет или залезть к маме в кровать, но уж точно не спускался на первый этаж. В кухне были плита, и духовка, и ножи, которые были опасны для всех в нашей семье, но для меня – особенно, потому что я иногда забывал быть осторожным.
Скоро они снова заговорили, и я решился заглянуть в щелочку.
Папа Самир достал откуда-то шприц с длинной острой иголкой.
Я не любил шприцы.
Шприцы и невкусная еда – самые плохие вещи из всех, что я знал. Но если бы мне пришлось выбирать между невкусной едой и уколом, я выбрал бы невкусную еду. Невкусная еда остается невкусной совсем недолго, а когда проглотишь ее, она спокойно лежит в животе и уже никакого вкуса не имеет, а потом превращается в какашки, которые полезны для природы. А вот шприц делает больно и во время укола, и потом, потому что иголка втыкается глубоко-глубоко в тело.
Папа Самир воткнул иголку в руку Ясмин, и я сразу изо всех сил зажмурился. Я боялся смотреть на то, как иголка втыкается в тело, и не хотел смотреть на кровь – потому что не любил вид крови.
Я долго стоял с зажмуренными глазами, пока они снова не заговорили по-французски. Тогда я смог открыть один глаз.
Папа Самир достал какой-то пакет. Туда он положил шприц и листок и что-то опять сказал Ясмин.
Она встала на ноги и схватилась за стул. Лицо у нее было совсем белое, как будто она собиралась блевать, только она не собиралась. Вместо этого они пошли в прихожую, и мне пришлось снова прижаться к стене, чтобы меня не заметили.
Я постарался стать очень плоским, как камбала – это такая рыба, которую можно обвалять в панировочных сухарях, пожарить и есть с маслом и лимоном. Я задержал дыхание, чтобы меня не заметили, но в конце концов у меня закружилась голова и пришлось сделать вдох, потому что иначе я бы упал и тогда меня бы точно заметили.
Я слышал, как они одевались и обувались. Потом открылась входная дверь, и в комнату попал холодный воздух, он достал даже до меня, и я сразу замерз и захотел писать.
Я шагнул прямо в прихожую, но ничего не случилось – они уже вышли. Там было пусто, дверь на улицу была заперта, но еще слышны были их шаги. Когда кто-то из них делал шаг, раздавались скрип и хруст, потому что на улице стоял мороз и земля промерзла, а еще кое-где лежал снег.
Я немного подумал и решил пойти следом. Мне не хотелось оставаться дома одному посреди ночи. А еще они оба – и папа Самир, и Ясмин – показались мне очень грустными, и я подумал, что их нужно утешить.