Все лгут

– Извинения приняты.
На следующей неделе я предприняла еще несколько неуверенных попыток достучаться до Ясмин, пыталась вывести ее на разговор, но в ответ всегда получала одно и то же: все хорошо, ничего не случилось.
– Но я же вижу по тебе, что это не так! – настаивала я. – И ты сильно похудела.
– И? – с вызовом спросила она, покосившись на «спасательный круг» на моей талии.
– Я всего лишь хочу, чтобы ты знала, что я рядом и хочу тебе помочь. Если ты позволишь.
Она отвернулась, ничего не сказав в ответ. Внутри себя я ощущала разочарование – с тех пор, как у нее в комнате обнаружилась травка, Ясмин мне больше не доверяла. Отказывалась даже подпускать меня близко.
В который раз я почувствовала тоску по той девчонке, которая вместе со мной полола сорняки в саду.
За день до моего отъезда на тот девичник на Сандхамне Ясмин вдруг взяла меня за руку, когда я жарила яичницу на завтрак. Это было совершенно неожиданно – краем глаза я видела Ясмин и думала, что она пройдет у меня за спиной к холодильнику. Но ее рука оказалась в моей. Теплая и сухая.
Я до того опешила, что уронила лопатку на плиту.
– Спасибо, Мария, – сказала она. – За то, что была так добра, когда я разбилась. И за все то, что ты делаешь дома, конечно.
Она кивнула в сторону яичницы, которая уже начинала пригорать.
Я убрала сковороду с огня, повернулась к Ясмин и неуклюже обняла ее. Ее худенькое тельце больше напоминало тельце птенчика. Ясмин уткнулась мне в шею, и я почувствовала тепло ее дыхания, вдохнула аромат ее духов – вечерний и довольно тяжелый для юной девушки.
Разумеется, впоследствии я много размышляла – не был ли то ее способ сказать последнее «прости»?
* * *
После того как Самира забрала полиция, Анн-Бритт с Гуннаром довезли меня и Винсента до жилища моей матери в Накке.
Когда явилась полиция, Винсент был в своей комнате и, к счастью, пропустил весь этот хаос. Я благодарила небеса, что он не услышал моих криков, не увидел моих слез и глупых бесплодных попыток помешать полицейским увести Самира.
Тем не менее Винсент ясно понимал, что что-то не так – это было по нему заметно. Он выпятил нижнюю губу и сидел, сложив на коленях сжатые в кулачки руки, хоть я и пообещала ему, что дома у бабушки он сможет что-нибудь испечь. Выпучив глаза, Винсент с большим подозрением разглядывал Гуннара и Анн-Бритт. Время от времени он бросал на меня укоризненный взгляд, словно это была моя вина, что мы сидели в той машине, которая увозила нас прочь из дома, где силами правоохранительных органов вскоре должен был быть произведен обыск.
Открыв дверь, мама расплылась в улыбке, но улыбка эта на ее бледном лице с пятнами румянца на щеках выглядела натянутой.
– Входите, входите, – засуетилась она, отступая в прихожую. Пару мгновений стояла, опустив руки на свои массивные бедра, а потом словно пришла в себя и бросилась обнимать нас: сначала Винсента, потом меня.
– Какой ужас, – шепнула она мне в ухо. – Какой. Ужас.
Я задумалась – что конкретно она имела в виду под словом «ужас»? Что моего мужа задержали за убийство дочери? Или она всерьез решила, что из уютного музыкального папы Самир превратился в хладнокровного убийцу по законам чести, а я и не заметила?
Ответ на этот вопрос я получила чуть позже, когда Винсент в соседней комнате был занят игрой с маминой старой толстой таксой, которая досталась ей по наследству от папы и чудесным образом пережила его на годы.
– Это так ужасно, – повторила она, придерживая кофейную чашечку на своей массивной ляжке.
Я кивнула.
– Предполагаю, что Самира выпустят, как только удостоверятся, что он здесь ни при чем.
Мама подняла голову и встретилась со мной взглядом. Выглядела она немного удивленной и даже слегка смущенной.
– Но полиция ведь не станет просто так кого-то забирать – вероятно, им известно что-то, что не известно нам с тобой.
У меня внутри все похолодело, это был тот же леденящий холод, какой я почувствовала, когда Гуннар и Анн-Бритт явились, чтобы забрать Самира.
 
– Ты же не веришь в то, что Самир может иметь какое-то отношение к исчезновению Ясмин?
– Нет-нет! Я только…
– Мама, – оборвала я ее. – Он бы никогда не позволил и волосу упасть с ее головы, можешь ты это понять?
– Конечно, конечно. Только это странно.
– Что? Что странно?
– Да так… – Мама потерла морщинистые руки. – Вдруг его происхождение сыграло какую-то роль? Его арабские корни.
Мне пришлось прикусить губу, чтобы по-настоящему не нагрубить ей в ответ.
– Сейчас в тебе говорит расизм.
Мама тут же приняла оскорбленный вид.
– Я ни капельки не расистка.
– Я знаю, что ты в это веришь. Но сейчас ты говоришь в точности как полиция. Предполагаю, ты тоже читала осенью в газетах об этой шведской девушке, которую собственная семья убила в Ираке?
Мама кивнула.
– Черт побери, мне кажется, все с ума посходили, – продолжала я. – Вам на каждом шагу мерещатся преступления чести. В школе то же самое. Стоит лишь родителям-мигрантам подать заявление об академическом отпуске, все сразу начинают подозревать, что девочку хотят тайно выдать замуж.
– Но, – осторожно произнесла мама, – такое ведь случается. На самом деле.
Я ничего не ответила, но вспомнила о двух ученицах с Ближнего Востока, которым родители не позволяли посещать занятия физкультурой. Официально они предоставили справки от врача, но все знали, что причина была иная – семьи этих девочек считали неприемлемым то, что они занимаются спортом совместно с мальчиками. Одной из этих учениц даже не позволялось самостоятельно ходить в школу – каждый день ее провожал и встречал один из старших братьев.
Да, такое и вправду случается. Но только не в моей семье.
Мама аккуратно отставила чашку на столик. Взгляд ее был прикован к книжной полке, на которой не было ни одной книги. Вместо них она была уставлена маленькими фарфоровыми фигурками, вазочками из цветного стекла и фотографиями – там были они с папой, маленькая я, беззубый Винсент, улыбающийся из коляски.
Мама прочистила горло. Красные пятна на ее щеках приняли более темный оттенок, и вся шея тоже раскраснелась.
– Но что же тогда произошло с Ясмин? – спросила она, стараясь не встречаться со мной взглядом.
– Как бы это ужасно ни звучало, мне кажется, нам придется принять тот факт, что она покончила с собой. Я знаю, в это как будто никто не хочет верить. Гораздо легче, наверное, представлять себе, что ее убил какой-то подонок. Или что это убийство чести. И что в этом замешан Самир. Но у Ясмин были проблемы, мама. Она была в плохом состоянии, общалась не с теми людьми, и насколько мне известно, без наркотиков там тоже не обошлось. В последнее время…
На мгновение я задумалась, прислушиваясь. Счастливый голос Винсента, который доносился из спальни, затих.
– …она была похожа на скелет, – договорила я. – Наверное, ей было очень, очень плохо. Бедная Ясмин.
– Да, бедная, бедная девочка, – повторила мама.
– Что значит у бийствачести, мама?
Я обернулась.
В дверях стоял Винсент с толстой таксой на руках. Поразительно, как он вообще смог ее поднять.
– Мы поговорим об этом позже, – ответила я.
– Папа Самир сделал бийствачести?
Личико у него было невинное и одновременно серьезное.
Такса высвободилась из объятий и тяжко спрыгнула на пол. Там она устроилась у ног Винсента и принялась неотрывно на него глядеть, словно надеясь на угощение.
– Нет, хороший мой, – сказала я. – Для того Самир и поехал в полицию, чтобы объяснить, что он не сделал ничего дурного. Так думают только расисты.
– А что такое расист?
Я вздохнула – несмотря на весь трагизм ситуации, мне сложно было сдержать улыбку.
– Это такие люди, которые не любят приезжих из других стран.
Винсент открыл рот, потом снова закрыл, словно собираясь с силами.
– А почему они не любят приезжих из других стран?