Поэтический язык Иосифа Бродского

В этом случае употребление суть можно понимать и как глагол (‘что есть в твоей судьбе’), и как существительное (‘что является сутью в твоей судьбе’); во втором употреблении прочитывается отчетливое существительное. Таким образом, контекст создает размытую границу между разными грамматическими значениями звукового комплекса суть.
Двойная интерпретация суть возможна и в таком фрагменте:
 
 
 Грех первородства – не суть сиротства. 
 
Многим, бесспорно, любезней скотство.
 
Проще различье найти, чем сходство:
 
«У Труда с Капиталом контактов нету».
 
Тьфу-тьфу, мы выросли не в Исламе,
 
хватит трепаться о пополаме.
 
Есть влечение между полами.
 
Полюса создают планету.
 
 
(«Речь о пролитом молоке». 1967. II: 183).
 
Здесь допустимы прочтения (‘грех первородства не является сутью сиротства’) и (‘грех первородства – это не /есть/ грех сиротства’).
Двойственность интерпретации потенциально присутствует и в таких строках:
 
 
Я пепел посетил. Ну да, чужой.
 
Но родственное что-то в нем маячит,
 
‹…›
 
Ну да, в нем есть не то что связь, но нить,
 
 какое-то неясное старанье 
 
 уже не суть, но признак сохранить 
 
 
(«Я пепел посетил. Ну да, чужой…». ‹1960-е›) [11].
 
Двойной смысл обусловлен тем, что помимо прочтения ‘сохранить суть’ (суть – существительное) возможно контекстуально предшествующее ему прочтение ‘какое-то неясное старанье, уже не важно какое’ (суть – глагол в эллиптическом фразеологизме не суть в значении ‘неважно, несущественно’).
В некоторых контекстах слово суть может быть интерпретировано и как глагол, и как существительное в зависимости от наличия или от места знаков препинания:
 
 
Всякая зоркость суть
 
знак сиротства вещей,
 
не получивших грудь
 
 
(«Сидя в тени». 1983. III: 259);
 
 
 
Друг для друга мы суть
 
обоюдное дно
 
амальгамовой лужи,
 
неспособной блеснуть
 
 
(«Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова». 1974. III: 48).
 
Характерно, что в этих примерах ритмическое членение строк диктует, вопреки пунктуации, прочтение слова суть как существительного. Поскольку в синтаксическом прочтении это все-таки глагол, можно сказать, что в двойной сегментации текста, в конфликте ритма и синтаксиса (Эткинд, 1978: 104–141) слово стремится возвратиться к своему исходному грамматическому синкретизму, свойственному архаическому состоянию языка. Вообще во многих случаях добавление запятой или тире, аналогом которых выступает стиховой перенос (enjambement), легко превращает глагол в существительное. Тогда именной член составного сказуемого в метафоре отождествления становится однородным членом со словом суть, а связка семантизируется: из грамматического элемента, полностью лишенного собственного лексического значения, она становится непосредственным выразителем сущности.
Наблюдается и движение формы суть от грамматической связки к союзу – синониму союза то есть, что семантизирует этот союз, устанавливая равенство то есть = суть, и тем самым показывает механизм грамматического и смыслового преобразования:
 
 
 
В будущем, суть в амальгаме, суть
 
в отраженном вчера,
 
в столбике будет падать ртуть,
 
летом – жужжать пчела
 
 
(«Полдень в комнате». [1978]. III: 178–179);
 
 
 
Или – слившихся с теми, кого любили
 
в горизонтальной постели. Или в автомобиле,
 
суть в плену перспективы, в рабстве у линий. Либо
 
просто в мозгу. Дать это вслух, крикливо,
 
мыслью о смерти – частой, саднящей, вещной.
 
Дать это жизнью сейчас и вечной
 
жизнью, в которой, как яйца в сетке,
 
мы все одинаковы и страшны наседке,
 
повторяющей средствами нашей эры
 
шестикрылую помесь веры и стратосферы
 
 
(«Кентавры III». 1988. IV: 46).
 
Каким же образом все это осуществляет связь времен? Комплекс употреблений формы суть указывает на возвращение слова к грамматической нерасчлененности существительного-глагола-союза, но то, что в исходном состоянии представляло собой потенции развития, сейчас предстает итогом развития. Восклицая «О как из существительных глаголет!» («Горбунов и Горчаков»), Бродский постоянно показывает, что и глагол превращается в другие части речи.
В стихах Бродского имеются примеры с эксплицированной синонимией современной нормативной формы есть форме суть:
 
 
Время есть холод. Всякое тело, рано
 
или поздно, становится пищею телескопа:
 
остывает с годами, удаляется от светила.
 
Стекло зацветает сложным узором: рама
 
суть хрустальные джунгли хвоща, укропа
 
и всего, что взрастило
 
одиночество
 
 
(«Эклога 4-я /зимняя/». 1980. III: 198);
 
 
 
Воздух и есть эпилог
 
для сетчатки – поскольку он необитаем.
 
Он суть наше «домой»,
 
восвояси вернувшийся слог
 
 
(«Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова». 1974. III: 155);
 
 
 
Впрочем, итог разрух –
 
с фениксом схожий смрад.
 
Счастье – суть роскошь двух;
 
горе – есть демократ
 
 
(«Черные города…». 1962–1963. I: 225).
 
В таких контекстах можно видеть градацию смысловой значимости грамматической формы: движение от уподобления на уровне образа или ощущения к обобщающему уподоблению на уровне умозаключения.
Валентина Полухина обращает внимание на то, что в метафорах отождествления
 
…существенно меняется «напряженность сравниваемой силы» [12], что выражено как грамматикой, так и авторитетностью, даже категоричностью тона (Полухина, 2009: 185);
 
Приравнивая субъект к предикату по сущностным смыслам, эти метафоры как бы претендуют на большее приобщение к истине, чем другие семантические типы метафор (Полухина, 2009: 192).
 
Язык поэзии Бродского противопоставляет форме есть форму суть как слово, способное к реставрации связи с существительным, как слово, хранящее значение философской абстракции, наконец, как слово, сохраняющее этимологические и словообразовательные связи с такими словами, как сущность, существительное, существование, существенный, насущный, сущий и Сущий (Бог).