Пятая авеню, дом один

– Да что вы? Так быстро?
– Заседание комитета состоится на этой неделе, но жена считает, дело верное. Покупатели ей понравились. Кажется, семейная пара. Ну, естественно, с многомиллионным состоянием.
– Фу, как это скучно! – заявила Шиффер.
Машина остановилась у фотостудии. В очередной неловкий момент, когда они молча ожидали лифта, Джеймс отважился нарушить молчание:
– Вы сейчас снимаетесь в фильме?
– Телесериале, – ответила Шиффер. – Никогда не думала, что буду сниматься для телевидения. Но вот так смотришь на других актрис и думаешь: «Я что, тоже стану такой, со всеми подтяжками, усыновлениями, идиотскими откровенными автобиографиями, которые никто не читает, и бездарным мужем, который изменяет направо и налево?»
– Я уверен, что телесериалы – это сложный, ответственный труд, – поспешил заверить Джеймс.
– Ничего, я люблю работать. Недавно брала тайм-аут, так ужасно соскучилась по съемкам.
Они вошли в лифт.
– Это здесь снимается сериал? – вежливо поинтересовался Джеймс.
– Я приехала на фотосессию для обложки журнала. Знаете такие издания – для тех, кому за сорок?
– Неужели вы не волнуетесь? – не выдержал Джеймс.
– Я просто притворяюсь кем-то другим. В этом секрет любой удачной съемки.
Лифт остановился, и Шиффер вышла.
Через час Джеймс, покорно выдержав питательные маски и припудривание, сидел на табурете на фоне раскатанного рулона голубой бумаги, с застывшей улыбкой на лице, напоминавшей волчий оскал.
– Вы же знаменитый писатель? – допытывался француз-фотограф, старше Гуча лет на десять, но с густой шевелюрой и юной женой, годившейся ему во внучки, о чем поведала разговорчивая визажистка.
– Нет, – выдавил Джеймс.
– Ну, так скоро станете, – пообещал фотограф. – Иначе ваш издатель мне бы не платил. – Он опустил фотоаппарат и позвал визажистку, мявшуюся в дальнем углу. – Он застывший, как труп. Я не могу снимать труп. – Гуч неловко улыбнулся. – Надо что-то делать. Анита, помоги ему расслабиться.
Девушка подошла сзади и начала растирать ему плечи.
– Не надо, – попросил Джеймс, когда длинные сильные пальцы начали массировать ему затылок. – Я женатый человек. Правда. Моей супруге это не понравится.
– Что-то я не вижу здесь вашей жены, – заметила Анита.
– Но она...
– Ш-ш-ш...
– Вижу, вы не привыкли к вниманию молодых красавиц, – сказал фотограф. – Ничего, это пройдет. К знаменитостям женщины так и липнут.
– Не будет этого, – упорствовал Джеймс.
Фотограф и визажистка захохотали, и вскоре к ним присоединился весь павильон. Джеймс побагровел. Он вновь стал восьмилетним мальчиком, игравшим в команде Маленькой бейсбольной лиги и третий раз подряд пропустившим мяч между ног.
– Не расстраивайся, парень, – сказал тренер, когда Джеймса под оглушительный хохот зрителей удалили с поля. – Весь фокус в самовнушении. Ты должен представить себя победителем, и тогда ты сможешь им стать.
Остаток игры Джеймс просидел на скамье со слезящимися глазами и мокрым носом (у него был аллергический ринит), пытаясь представить, как от его удара засчитанный мяч улетает за пределы поля, однако видел одну и ту же картину – мяч предательски катится между расставленных ног и отец спрашивает: «Как прошло, сынок?» – а он отвечает: «Так себе». – «Что, опять?» – огорчается отец. «Да, пап, опять все плохо». Уже в восемь лет Джимми Гуч понимал, что ему суждено до конца жизни остаться человеком, который не годится для игры в команде.
Джеймс поднял глаза. Фотограф прятался за своей камерой. Послышался щелчок.
– Очень хорошо, Джеймс, – похвалил маэстро. – Вы сидели такой печальный, задушевный...
Гуч немного воспрянул духом. У него появилась слабая надежда достойно выглядеть в амплуа маститого писателя.
Вечером Шиффер снова поднялась к Филиппу, надеясь застать его дома. Потерпев неудачу, она постучалась к Инид.
– Филипп? – послышался из-за двери голос старой леди.
– Это Шиффер Даймонд.
– А я-то гадала, придешь ли ты меня повидать, – сказала Инид, открывая дверь.
 
– Как-то неловко без предлога.
– Наверное, ты решила, что я уже умерла.
Шиффер улыбнулась:
– Ну, Филипп мне бы сказал.
– Ты его видела?
– В лифте.
– Безобразие. Вы даже не сходили поужинать?
– Нет.
– Это все та чертова девчонка, – нахмурилась Инид. – Я знала, что это произойдет. Филипп нанял в референтки какую-то сопливую идиотку и тут же начал с ней спать.
– А-а... – машинально кивнула оторопевшая Шиффер. Значит, Билли был прав. Она пожала плечами, пытаясь не выдать охватившего ее разочарования: – Ну, его уже не переделать.
– Я все-таки не теряю надежды, – заметила Инид. – Может, ему на голову упадет что-нибудь тяжелое.
– Вряд ли, – сказала Шиффер. – Видимо, референтка сочла его неотразимым. В этом разница между девушками и женщинами: на девушек мужские чары действуют, на женщин уже нет.
– Ты тоже когда-то была увлечена Филиппом, – напомнила Инид.
– Я до сих пор им увлечена, – сказала Шиффер, не желая задеть чувства старухи. – Просто немного иначе. – Она быстро сменила тему: – Я слышала, в квартире миссис Хотон новые жильцы.
– Да. Не могу сказать, что я очень рада такому повороту. Это дело рук проныры Билли Личфилда.
– Но Билли такой приятный человек...
– Это он нашел сладкую парочку и свел их с Минди Гуч. Я хотела купить нижний этаж для Филиппа, но Минди и слышать не пожелала, зато собрала внеочередное заседание комитета, чтобы пропихнуть своих протеже. Ей больше по сердцу чужие в доме. Я встретила ее в холле и говорю: «Минди, я знаю, чего вы добиваетесь, назначая заседание», – а она мне, будто не слыша: «Инид, вы в прошлом году три раза задерживали квартплату». У нее зуб на Филиппа, – продолжала Инид. – Потому что Окленд – это имя, а ее муж – неудачник...
– Значит, ничто не изменилось?
– Нисколько, – отозвалась Инид. – В этом-то и вся прелесть. Зато ты изменилась. С возвращением, дорогая.
Через несколько дней Минди сидела в своем домашнем кабинете, просматривая бумаги супругов Райс. Один из плюсов должности председателя домового комитета – доступ к финансовой истории всех жильцов, вселившихся за последние десять лет. По правилам полагалось оплатить пятьдесят процентов наличными, причем у кандидата должно было остаться минимум столько же на текущем и пенсионном счетах, в акциях и прочих активах, то есть полагалось изначально иметь всю сумму целиком. Когда сюда переезжали Минди и Джеймс, правила были другими: требовалось оплатить лишь двадцать пять процентов запрашиваемой цены и документально подтвердить наличие ликвидных активов для коммунальных платежей на пять лет вперед. Минди организовала референдум и настояла на изменениях, с пеной у рта доказывая, что дом по швам трещит от тунеядцев – «тяжелое наследие» восьмидесятых, когда в доме жили исполнители рок-н-ролла, актеры, модели, кутюрье и всякие там приятели Энди Уорхола. Дом номер один был главной тусовкой в городе. Во время первого года пребывания Минди во главе комитета двое из старых жильцов разорились, третий умер от передозировки героина, а четвертая покончила с собой, когда заснул ее пятилетний сын. Бывшая модель, она считалась подружкой знаменитого ударника рок-группы, который женился на другой и переехал в Коннектикут, бросив ее с ребенком в двухкомнатной квартире, за которую ей нечем было платить. По словам Роберто, она наглоталась снотворного и надела на голову целлофановый пакет.
– О доме судят по жильцам, – сказала Минди в своем историческом обращении к домовому комитету. – Если у нашего дома будет плохая репутация, в первую очередь пострадаем мы, потеряв в ценах на квартиры. Никто не захочет селиться в доме, где у входа постоянно дежурят полицейские машины или «скорая».
– Но наши жильцы – творческие личности с интересной биографией, – возразила Инид.
– В этом доме, между прочим, и дети живут, – перебила Минди, бросив на старую леди испепеляющий взгляд. – Они не должны расти в обстановке передозировок и самоубийств.