Всеблагое электричество

Лицо на моем портрете было симпатичным, более того — оно было откровенно красивым, даже несмотря на черные прорехи глаз, но все же никто из потенциальных свидетелей припомнить его не смог. И только когда я уже совсем отчаялся получить подтверждение своей догадки, консьерж в доме выпрыгнувшего в окно танцора вдруг подслеповато сощурился, разглядывая карандашный набросок, и часто-часто закивал.
— Помню это отродье! — заявил он и поспешно достал из-за пазухи пузатую фляжку. Дрожащей рукой поднес ее к губам и приложился к горлышку столь жадно, что ходуном заходил крупный кадык. — Мне эти глаза в кошмарах снятся, — пожаловался он, вытерев губы обшлагом ливреи. — Жуть!
— Глаза? — озадачился я, посмотрев на заштрихованные глазницы портрета.
— Они самые! — подтвердил консьерж и вновь приложился к фляжке, судя по запаху, с абсентом. — Клятые тени!
Поклонники «зеленой феи» далеко не всегда пребывают в здравом рассудке и нередко путают навеянные абсентом галлюцинации с реальностью, но старику я поверил.
Тени и глаза. Глаза и тени.
Мне и самому почудилось нечто подобное.
И, решив больше не терять время попусту, я отправился в «Прелестную вакханку».
8
Альберт Брандт пребывал в глубочайшем унынии. Он допил вино и теперь с задумчивым видом побалтывал в бокале оставлявший на стенках маслянистые разводы кальвадос.
— Пьешь? — спросил я, просто чтобы начать разговор.
— Пью, — коротко подтвердил поэт.
— Вдохновение не вернулось?
— Ни на грамм. Чувствую себя полной бездарностью. Не способен писать, не настроен читать. Никого не хочу видеть. Даже тебя, Лео. Извини.
— Выметайся отсюда! — потребовал я, отдергивая штору. — Сходи проветрись, а я пока поищу твое кольцо.
— И куда прикажешь мне идти? — удивился поэт, заваливаясь с ногами на диван.
— А где ты обычно блудишь?
— Лео! Я не могу повести Киру в бордель!
— И не надо. Ты совсем замучил ее своим… вниманием. Дай ей перевести дух.
Альберт покачал головой.
— Она обидится, если я не позову ее на прогулку.
— Уходи через черный ход, — предложил я и начал разжигать газовые рожки, поскольку за окном уже стемнело. — Киру предоставь мне.
— Это прозвучало… двусмысленно. Не находишь?
— Альберт, ты мешаешь! Мне искать твое кольцо или нет? — возмутился я, скатывая к стене толстенный персидский ковер. — Посмотри на себя в зеркало! Паршиво выглядишь, дружище. Тебе надо развеяться!
Поэт послушно глянул на свое отражение, задумчиво потер отметину на искривленном от старого перелома мизинце и вздохнул.
— Нет, не хочу. Ничего не хочу. Позови Киру, а?
— Тебе не кажется, что ты становишься излишне навязчивым?
— Это любовь!
— Это любовь, а не брак! Ей надо отдохнуть от тебя, а тебе надо просто отдохнуть.
— Я не устал…
— Хватит ломать комедию! — разозлился я. — Ты прекрасно можешь страдать и жаловаться на жизнь в каком-нибудь кабаке! Там больше слушателей!
— Не хочу никого видеть, Лео, пойми! Вдохновение оставило меня, а кто я без вдохновения? Обычная бездарность!
Я взял бутылку и угрожающе наклонил, готовясь вылить кальвадос на пол.
— Здесь ты пить не будешь.
Поэт посмотрел на меня с неодобрением.
— Ты сам просил отыскать перстень, — напомнил я. — Просто дай мне тебе помочь, Альберт.
— Я не могу оставить Киру.
— Да перестань ты! Хочешь, я скажу, что ты отправился обходить ломбарды в поисках перстня? Кира ведь знает, сколь важен он для тебя.
— Знает…
— Вот видишь! Тебе даже не придется врать, я все сделаю для тебя. Или на меня не рассчитывай и страдай дальше в одиночестве.
— Уговорил! — сдался Альберт. Не став менять несвежую сорочку, он облачился в пиджак, прихватил трость и высокую шляпу, но только вывалился за дверь, как сразу заглянул обратно. — Скажи Кире о кольце! Скажи, что скоро вернусь! — попросил он. — Скажешь?
— Скажу, что у тебя обострился геморрой, — ухмыльнулся я.
— Рискуешь! Я сейчас и двух слов не сложу, но когда протрезвею…
— Проваливай!
— Отличный костюмчик, кстати, — заметил вдруг Альберт и скрылся в коридоре.
 
Я немедленно оставил в покое ковер, взглянул на хронометр и встал в дверях, прислонясь плечом к косяку. Закинул в рот обсыпанный сахарной пудрой леденец, выждал загаданные пять минут, потом спустился на первый этаж.
Помятые музыканты только-только рассаживались по местам, сцена пустовала, а зал кабаре еще не успел наполниться заглянувшей на огонек публикой, поэтому мне без труда удалось отыскать Киру, которая курила у открытого окна.
— Иду-иду! — улыбнулась девушка при моем появлении и вдавила сигарету в донце фарфорового блюдца. — Тебя ведь Альберт послал?
— Нет, — качнул я головой. — Альберт просил не говорить тебе… и я бы не стал, но меня беспокоит его состояние. Действительно беспокоит.
— Что стряслось? — встревожилась Кира.
— Понимаешь, он вбил себе в голову, будто знает, где спрятано его кольцо, и отправился забрать его. Он не хотел беспокоить тебя, даже заставил дать слово, что я ничего не скажу, но мне как-то не по себе…
— Забрать кольцо? — опешила Кира. — Да оно просто завалилось куда-то!
— Даже не знаю, какая муха его укусила, — растерянно пожал я плечами. — Он обмолвился о какой-то своей связи с этой безделицей. Не уверен, что дело только в выпивке; он сегодня будто не в себе!
— Зря ты его отпустил, — помрачнела девушка. — Надо было сразу звать меня!
Мне только и оставалось, что развести руками.
— Разве я сторож брату моему? — процитировал я книгу столь же старую, сколь и запретную, но Кира на крамольную фразу не обратила никакого внимания.
— Зря, — повторила она и закусила губу.
Я развернулся к сцене, где вот-вот должно было начаться представление, и спросил:
— Надеюсь, заранее столик резервировать не надо?
— Что? — встрепенулась девушка. — Нет, не надо, — успокоила она меня и поспешно скрылась в служебном коридоре.
Не став преследовать ее, я спокойно уселся за ближайший стол и взглянул на хронометр. Выждал минуту, больше для того, чтобы дать отдых нестерпимо нывшей ноге, и похромал на улицу, где к этому времени уже сгустились вечерние сумерки. У столиков перед входом в кабаре задерживаться не стал, быстро прошел мимо них и встал на углу.
Вскоре из черного хода увеселительного заведения появилась укутанная в длинный плащ фигура, и я потихоньку двинулся следом.
На узеньких улочках было не протолкнуться от бродивших в поисках развлечений гуляк, а керосиновые фонари над дверьми веселых заведений и лампы в витринах магазинчиков почти не разгоняли темноту, поэтому особо таиться не приходилось. Достаточно было лишь двигаться в общем ритме, выдерживать дистанцию в пару десятков метров и по возможности избегать освещенных мест. Мешали только зазывалы, для которых в порядке вещей было выхватить из людского потока беспечного зеваку и затащить в свое гнездо порока.
Но хоть поначалу слежка и напоминала беспечную прогулку, дальше, когда оживленные улочки остались позади, пришлось красться, стараясь не выдать себя в тишине погруженных во мрак трущоб. Местные обитатели имели обыкновение укладываться спать с наступлением темноты, и лишь изредка доносился шум запоздалой свары да долетал из дворов крепкий табачный дух.
Район понемногу менялся, дома становились все менее ухоженными, добротные ставни сменились приколоченными крест-накрест досками. Фигура в плаще уверенно петляла по узеньким переулочкам, она ни разу не замерла в нерешительности и не повернула назад, и все же сокращать разделявшее нас расстояние я не спешил, пусть это и было чревато риском отстать и позволить серому пятну раствориться в непроглядной тьме.
Я полагал такой риск оправданным, пока из-под ног с яростным писком не выскочила крыса и не пришлось прятаться в глухой закуток. Когда пару секунд спустя решился выглянуть обратно, улица уже была пуста; я выбежал на перекресток, да только и там никого не оказалось.