Всеблагое электричество
«Чтоб тебе пусто было!» — беззлобно ругнулся я, вытер щеку носовым платком и вытащил из кармана револьвер. Переломил его, убедился, что все патроны на месте, и спрятал обратно.
В голове звенела пустота, и не знаю, как долго я просидел бы под мостом, но тут с другой его стороны замаячили фигуры констеблей. Пришлось подниматься на ноги и плестись по набережной в противоположном направлении.
К счастью, полицейские мной не заинтересовались.
Кожаный плащ послужил не лучшей защитой от холода, и после сна на камнях тело задеревенело, а из носа текли сопли, поэтому в первом же попавшемся на глаза уличном кафе я заказал бокал горячего глинтвейна. К вину со специями попросил принести пару вафель со взбитыми сливками, а потом взмахом руки подозвал тащившего на плече стопку газет парнишку. Свежий номер «Атлантического телеграфа» обошелся в десять сантимов.
Отпив подогретого вина со специями, я расправил газету и без особого удивления увидел, что вся первая полоса посвящена убийству главного инспектора полиции Фридриха фон Нальца.
Где-то в глубине души шевельнулась мысль о том, каким потрясением это известие стало для его дочери, но воспоминания о былой любви недолго занимали меня. Чем дальше, тем сильнее мое чувство к Елизавете-Марии фон Нальц казалось бесовским наваждением.
Да и о чем тут волноваться? У нее есть муж, с ней все будет хорошо.
А вот у меня… у меня впереди была полная неопределенность, и ничего хорошего ближайшее будущее не сулило даже при самом лучшем раскладе.
Убить регента, подумать только! Кстати… а если подумать?
Я сделал глоток начавшего остывать глинтвейна, с удивительным для последнего времени аппетитом умял хрустящую вафлю и принялся обдумывать слова кузины о притязаниях регента на престол. Как ни хотелось мне получить моральные оправдания для грядущего убийства, никаких аргументов в защиту этого предположения отыскать не получилось.
Хотя разве не в императорской власти карать и миловать по собственному усмотрению? Принцесса Анна высказалась на это счет вполне однозначно.
Дьявол! Уверен — анархиста не беспокоили подобные сомнения, когда он кидал бомбу в экипаж главного инспектора. Просто кинул — и все. А моральные терзания по Достоевскому, «тварь я дрожащая или право имею», — они для тонких и чувствительных натур вроде меня. Вечно сомневаться в своих поступках, даже когда прав, — это ли не изощренная пытка? Любой другой на моем месте с легким сердцем взялся бы исполнить приказ наследницы престола, а я вот терзаюсь!
К дьяволу все это! Анархистам с их фанатичной преданностью идее несказанно легче…
Стоп! Анархистам?
Враз позабыв про головную боль, я в пару глотков допил глинтвейн и, оставив нетронутой вторую вафлю, расплатился по счету. Затем перешел через дорогу и в аптеке напротив купил попавшуюся на глаза жестянку апельсиновых леденцов, а заодно попросил воспользоваться телефоном.
Седовласый старик в строгом сюртуке благодушно кивнул, и я снял трубку, вот только, к величайшему сожалению, Рамона в конторе не оказалось; на звонок ответил один из его многочисленных кузенов.
— Рамона нет, когда вернется — не знаю, — сообщил он. — Что-то передать?
Учитывая возможности Третьего департамента прослушивать разговоры, назначать место по телефону было форменной глупостью, но это не отменяло необходимости срочной встречи с бывшим напарником.
— Пусть ждет меня там, откуда мы в первый раз отправились на поиски Прокруста, — попросил я и добавил: — И приходит один.
— Хорошо, передам, — флегматично ответил мой собеседник и отключился.
Оставалось лишь надеяться, что его при этом не держали на прицеле сыщики Третьего департамента. Хотя если это и ухудшит мое положение, то не слишком сильно: приметы Леопольда Орсо, сиятельного, наверняка уже разосланы во все полицейские участки, а задержание человека в Императорском парке требовало проведения самой настоящей облавы.
Выкручусь.
Императорский парк — зеленый оазис в мертвом царстве камней и железа Нового Вавилона. Впрочем, не такой он уже и зеленый. Из-за постоянного смога и выбросов заводов и фабрик листья покрывал серый налет, они желтели и засыхали. И вместе с тем деревья упрямо цеплялись за жизнь, и даже в самые жаркие и безветренные летние деньки воздух там был не так раскален и задымлен, как на окрестных улочках.
С одного края парк ограничивала железная дорога, с остальных теснили жилые дома, но и самым отъявленным механистам не приходило в голову выступить с инициативой застройки этого куска свободной земли. А если кто-то из рационализаторов и лелеял подобные намерения, то на публичные слушания их благоразумно не выносил.
Не могу сказать, будто я знал Императорский парк как свои пять пальцев, но по старой памяти вполне мог рассчитывать пересечь его и при этом не заплутать на тенистых тропинках. Выбраться же через одну из многочисленных дыр в ограде на противоположной стороне и запрыгнуть в проходящий по железной дороге товарняк и вовсе не составило бы никакого труда.
Я не учел лишь дирижабли. Воздушные корабли с вооруженными мощной оптикой наблюдателями легко могли взять под контроль внешние границы парка и просемафорить в случае обнаружения беглеца с воздуха наземным частям.
Мне пришло это в голову, лишь когда на глаза попался медленно дрейфовавший над городом армейский аэростат с имперским гербом на вертикальном стабилизаторе. Как на грех, день сегодня выдался ясный и ветреный, смог выдуло с улиц, и лишь на фабричной окраине небо оставалось серым от дыма.
Кинув извозчику монету в два франка, я покинул коляску у ворот парка и задумчиво посмотрел в небо. Дирижабль неспешно удалялся к Центральному вокзалу. Это не за мной.
Но исключать подобной вероятности все же было нельзя.
Паранойя?
Я вас умоляю! Для человека, объявленного в розыск по линии Третьего департамента, паранойя — это единственно допустимая форма мышления, которая позволит не угодить за решетку хотя бы в первые несколько часов.
И я не пошел в парк. Полюбовался на кроны деревьев и чугунную решетку, купил на лотке стакан газированной воды, напился и укрылся на боковой улочке, откуда просматривались ворота, возле которых мы с Рамоном встретились в прошлый раз. По пути я остановил чумазого мальчишку и велел ему караулить краснолицего невысокого господина в форменном плаще без нашивок. Согласие мальчишки отправить Рамона в гостиницу, где случилось первое столкновение с оборотнем, обошлось в два франка с четвертью, и мы с пацаном расстались, всецело довольные заключенной сделкой.
Мальчишка убежал дожидаться Рамона, а я отыскал свободную лавочку, уселся на нее и углубился в изучение передовицы о вчерашнем убийстве главного инспектора. Меня интересовали любые детали произошедшего, вытянутые ушлыми газетчиками из знакомых с обстоятельствами дела полицейских.
На ворота парка я при этом поглядывать не забывал, и когда часы пробили половину пятого, приметил шагавшего от ближайшей станции подземки Рамона Миро. Мой посыльный тут же подскочил к нему, выпалил приказ и вприпрыжку припустил прочь — руки ему жгли честно заработанные деньги.
Преследовать пацана никто не стал, но на всякий случай я пару кварталов шел по параллельной улочке вслед за Рамоном, а потом забежал вперед и пропустил бывшего напарника, спрятавшись за тумбой с театральными афишами. И только после этого свистнул и помахал рукой.
— Что за дела? — нахмурился обозленный долгими блужданиями Рамон, но я даже слушать его не стал и затащил в небольшую харчевню с огромной красной розой на вывеске. Харчевня так и называлась — «Роза Дуная».
Посетителей в закусочной в этот час не оказалось, и со спокойным сердцем я прошел в небольшой зал с деревянными столами и потемневшей от времени стойкой бара.
— Бутылку токайского, будьте любезны, — попросил я смуглого черноволосого мужчину, доставая бумажник. — И гуляш. У вас ведь есть гуляш?