Всеблагое электричество

— Будете симулировать сумасшествие, запрут в лечебницу для душевнобольных до конца дней. Советую выбрать каторгу.
— Ничего вы не понимаете в великой силе искусства! Ничего! Бездарь, как и все окружающие! Вы водите дружбу со знаменитым поэтом, вы должны оценить грандиозность моего замысла. Я бы прославил вас в веках!
— Перестаньте ломать комедию! — потребовал я. — У нас осталось не так много времени.
— Хотите предложить сделку? — заинтересовался маэстро. — Знаете, в сознании вашей возлюбленной осталось множество самых разных закладок. Желаете влюбить ее в себя без памяти? Могу устроить.
— Еще раз заикнетесь об этом, и я вас ударю, — предупредил я. — Мне нужно от вас чистосердечное признание, и больше ничего.
— Исключено! Я ничего не подпишу даже под угрозой смерти.
— Зачем мне убивать вас? Смерть через повешение куда более мучительна и унизительна.
— Вздор!
Но я уже нащупал слабое место гипнотизера и бил туда всей силой своего таланта, раз за разом расширяя брешь в глухой обороне собеседника.
— Кража — это пустяк. Обаятельный вор всегда имеет возможность предстать перед невзыскательной публикой в образе джентльмена-разбойника, современного Робин Гуда или Арсена Люпена. И даже не так страшна попытка подтолкнуть к самоубийству барона Дюрера, в конце концов, ваш преступный умысел в этой части не так-то просто доказать. Да и кого волнуют переживания толстосума? Никого. Но вот сотрудничество с египетской разведкой не оставляет шансов на оправдательный приговор. Это государственная измена. Не будет податливых присяжных, поддержки толпы и писем влиятельных поклонников. Будет закрытое судебное заседание и петля. О вас все забудут. Все. Навсегда.
— Ерунда! — выкрикнул маэстро Марлини. — Я не имею никакого отношения к иностранным разведкам!
— А кому еще могла понадобиться документация по производству дюралюминия? — резонно заметил я. — Патент засекречен, разве вы не знали об этом? При обыске его обнаружили в ваших вещах. Нет, отвертеться от виселицы в таких обстоятельствах будет очень, очень непросто. Вы можете обвинять во всех смертных грехах невинную девушку, но факт остается фактом — документы нашли у вас.
Гипнотизер закрыл глаза и задумался.
— А если бумаги были взяты случайно? Их могли прихватить по ошибке с векселями и облигациями. Держал я их при себе, намереваясь вернуть барону.
Я расплылся в улыбке и панибратски толкнул фокусника в плечо:
— Вот! Я знал, что мы найдем с вами общий язык! Конечно же, патент взяли по ошибке! — А потом уже совершенно серьезно добавил: — Вы взяли его, не Елизавета-Мария.
Маэстро болезненно поморщился.
— Чем мне это грозит?
— Пять лет каторги, — предположил я. — Вы ведь не вступали ни с кем в сговор, так? Елизавета-Мария просто увидела, как вы покидаете кабинет барона. И похищать ее вы не намеревались, просто она от волнения потеряла сознание, пришлось оказывать первую помощь. Сговора нет, похищения нет. Патент взят по ошибке, значит, и государственной измены нет так же. А барон Дюрер пытался вскрыть себе вены исключительно из-за личных переживаний. Остается кража, но все похищенное возвращено в полном объеме. От трех до пяти.
— Это немало.
— Это лучше неминуемого повешения и допросов с пристрастием.
— Барон Дюрер согласится не раздувать скандала?
— После возвращения патента? Да он будет на седьмом небе от счастья!
— Вы так уверенно об этом говорите, мой друг…
От подобного обращения меня едва не передернуло, но я удержал себя в руках.
— Чего вы жметесь? — придвинулся к фокуснику. — Главное для вас — сохранить жизнь, человек с вашими талантами надолго на каторге не задержится. Побег оттуда станет сущим пустяком по сравнению с иными вашими трюками.
— Я сделаю признание, — решил тогда маэстро, явно полагая, что при необходимости сумеет отозвать его прямо в зале суда.
— Пишите! — потребовал я и передал гипнотизеру блокнот и карандаш.
Тот ненадолго задумался, а потом скованными руками принялся выводить у себя на коленях нервные слова признания и глубочайшего раскаяния в содеянном.
 
— Возможно, с вами выразит желание побеседовать кто-нибудь из Третьего департамента, — произнес я, забирая блокнот. — Неофициально, разумеется. Настоятельно рекомендую без утайки поведать о том, кто теоретически мог быть заинтересован в патенте. Вы ведь сохранили этот документ исключительно для того, чтобы он не попал в плохие руки, так?
Маэстро пообещал:
— Я подумаю об этом.
— Торгуйтесь, — посоветовал я и, услышав звук открывшихся замков, выбрался из остановившейся на задах Ньютон-Маркта кареты.
Приблизился Бастиан Моран, внимательно меня оглядел и спросил:
— Ну что?
— У меня нет ничего для вас, старший инспектор, — покачал я головой.
— Глупо было рассчитывать на иное, — вздохнул Моран. — Я оформлю задержанного, а вы поднимайтесь в приемную главного инспектора. Не сомневайтесь — я держу данное слово.
 3 
Бастиан Моран появился только через час, когда я вконец отчаялся увидеться с главным инспектором, а взгляды озадаченного секретаря стали совсем уж неприлично любопытными. Старший инспектор сразу скрылся в кабинете, некоторое время спустя покинул его и объявил:
— Вас ждут, виконт!
Вслед за мной он проходить не стал.
В дверь я прошел на ватных и подкашивающихся ногах. Было совершенно непонятно, как отреагирует на мое появление Фридрих фон Нальц, но все оказалось проще, чем того следовало ожидать. Осунувшийся старик даже взгляда не поднял, он рылся в бумагах и одновременно отдавал распоряжения по телефону.
— Старший инспектор Моран рассказал о вашем участии в этом деле, виконт, — произнес главный инспектор, опустив трубку на рычажки, — и я вам безмерно благодарен за помощь в освобождении дочери, но если вы пришли просить о восстановлении на службе, то, боюсь, сейчас не лучшее время для этого. На следующей неделе мы соберем комитет по этике и рассмотрим вопрос.
— Не стоит, — покачал я головой, — не думаю, что испытываю желание вернуться на службу.
— Вот как? — удивился старик. — Так чего же вы тогда хотите?
Я молча выложил на рабочий стол главного инспектора чистосердечное признание маэстро.
Фридрих фон Нальц пробежался по нему глазами и уставился на меня с нескрываемым изумлением:
— Надо понимать, ваше участие в этом деле было несколько более существенным, чем доложил Моран?
— Пустое, — отмахнулся я.
— Но то, что вы предлагаете… — нахмурился старик. — Обвинение в одной только краже? Да этого прохвоста колесовать мало!
— Всецело разделяю ваше праведное негодование, — вздохнул я, — особенно учитывая роль, которую он назначил мне, но принять это признание за чистую монету — единственная возможность избежать большого скандала. Не беспокоит собственная карьера, подумайте о дочери. Подумайте, через что ей придется пройти.
Фридрих фон Нальц разгладил листок и пробормотал:
— Случайная свидетельница преступления, не замеченная ни в чем предосудительном. Мне придется обсудить это с бароном Дюрером.
— Обсудите, — кивнул я и посоветовал: — Но если решите отвергнуть признание, мой вам совет: не устраивайте судилище, просто удавите мерзавца в камере по-тихому и объявите о самоубийстве. Признание у вас уже есть.
— Циничная нынче пошла молодежь, — вздохнул старик, потом откинулся на спинку кресла и спросил: — Так что вы хотели от меня, виконт?
— Попрошу о сущей безделице…
При этих словах главный инспектор насторожился, но все же кивнул:
— Слушаю.
За последние дни старик сильно сдал; он больше не вызывал ассоциаций с крепким сосновым корневищем и превратился в тень самого себя, но его талант сиял ничуть не менее ярко, чем прежде. Играть с ним в недомолвки не стоило, да я и не стал.
— У моего дяди графа Косице… Вы ведь слышали о приключившемся с ним несчастье, главный инспектор?