Всеблагое электричество

Дверь в апартаменты оказалась не заперта. Сам Альберт стоял перед зеркалом и одевался, готовясь к выходу в свет.
— Приветствую! — выдавил я из себя против собственной воли. — Ты один?
— О, Лео! — обрадовался поэт. — Ты вовремя! Едем в термы!
Столь теплый прием сбил меня с толку, я заколебался и не решился высказать в лицо приятелю все те слова, что жгли меня изнутри.
В конце концов, я мог ошибаться. Иной раз случаются и не такие совпадения.
Случаются — да, только вот я в них не верил.
Не верил и все же скандала устраивать не стал. Подвела стеснительность или проснулся здравый смысл? Даже не знаю…
— В термы? — лишь высказал я удивление неожиданным предложением поэта и кинул котелок поверх лежавшего на полке бильярдного шара. — С чего бы это?
— О, это потрясающая история! — рассмеялся Альберт. — Знаешь, где я провел сегодняшнюю ночь и большую часть дня? Никогда не угадаешь! За решеткой! Можешь представить?
— Что натворил на этот раз?
— В том-то и дело, что ничего! Во время вчерашнего приема у барона Дюрера кто-то вскрыл сейф, и всех гостей обыскивали, словно закоренелых преступников. Уму непостижимо! А потом нас… как же они это назвали… изолировали на время проведения предварительного дознания!
Я натянуто улыбнулся:
— Но в этом есть и хороший момент, не правда ли? Твоя таинственная незнакомка была вынуждена открыть свое инкогнито.
Поэт затянул шейный платок и отвернулся от зеркала.
— К счастью, она покинула прием до приезда полиции, — сообщил он. — Но видел бы ты, какой фурор среди гостей произвела моя дама с вуалью!
Я приложил ладонь к нестерпимо нывшему сердцу, и Альберт участливо поинтересовался:
— Лео, с тобой все в порядке?
— Ерунда, просто выдался напряженный день.
— Так мы едем в термы?
— Едем, — кивнул я. — Только возьми плащ, на улице собачья погода.
— Ну разумеется!
Альберт снял с вешалки длинный плащ; мы вышли в коридор и спустились на первый этаж.
— Проклятье! — выругался я там. — Мой котелок! Я забыл его у тебя!
Поэт легкомысленно протянул ключ.
— Беги! — разрешил он. — Пошлю пока кого-нибудь за извозчиком.
В один миг я взлетел на второй этаж, отпер апартаменты и зажег свечи на письменном столе. Альберт имел обыкновение держать рабочие наброски в верхнем ящике стола, именно его и взломал первым делом.
Сверху лежала неоконченная поэма «Живущий в ночи», для меня интереса она не представляла, но вот дальше обнаружились листы писчей бумаги, изрисованные набросками стройной женской фигуры. Узкая талия, высокая грудь, крутые бедра. Заманчивый изгиб спины развалившейся в неге девушки. Развалившейся именно на этом диване!
Меня всего затрясло, но стоило только перевернуть лист, как и вовсе помутилось в глазах. Со следующей страницы на меня смотрело девичье лицо. Не столь искусно выполненное, как рисунки Шарля, но вполне узнаваемое.
На меня смотрела Елизавета-Мария.
Моя Елизавета-Мария! Суккуб, а не дочь главного инспектора!
В этом не было ни малейших сомнений.
Ноги подкосились, я плюхнулся на стул, дотянулся до графина и дрожащими руками налил себе воды. Жадно осушил стакан и попытался собраться с мыслями.
Альберт не вел никакой игры, теперь это было очевидно. Излишне впечатлительный поэт просто поддался противоестественному обаянию суккуба. Он не был причастен к похищению патента и таинственному исчезновению дочери главного инспектора. Не пытался направить полицию по ложному следу и не совершил ничего дурного, за исключением того, что влюбился не в ту женщину.
А вот я… Я слишком легко поверил в его виновность, и это жгло почище раскаленного железа.
Я бросил листы на стол, взломал один ящик, другой, третий. Переворошил их содержимое, потом взял из буфета бутылку рома, распахнул окно и вышиб его так, чтобы осколки попадали внутрь. Выкинул бутылку на улицу и быстро покинул апартаменты, не забыв прихватить брошенный на полку котелок.
Кто-то вломился с улицы, только и всего.
Но на душе было на редкость мерзко. Связь с суккубом еще никого ни к чему хорошему не приводила; поэта надо было спасать.
 
Когда спустился на первый этаж, Альберт пил вино у стойки бара и любовался скакавшими на сцене полуголыми красотками. На мою задержку поэт не обратил ни малейшего внимания; его всегда вдохновлял вид стройных женских ножек вне зависимости от того, был он в очередной раз влюблен в кого-нибудь или нет.
И даже с учетом моей задержки извозчика пришлось ждать никак не меньше четверти часа.
— Самые предусмотрительные ждут в соседних кабаках окончания представления и ломят с публики тройную цену, — с усмешкой сообщил мне Альберт, когда мы забрались в закрытую коляску и покатили по залитым дождем улочкам греческого квартала.
Извозчик, от которого густо пахло винным духом, сделал вид, будто ехидного замечания не расслышал, и за честь коллег вступаться не стал. А может, и в самом деле не расслышал — он то и дело клевал носом, сразу встряхивался и растирал по лицу брызги дождя, но вскоре все повторялось по новой.
Поэта это наблюдение почему-то привело в неописуемый восторг, он развеселился и принялся сыпать одной байкой за другой. Не прекращал травить анекдоты он даже в термах, где его, по счастью, хорошо знали и потому пропустили нас внутрь, не заставив выстаивать огромную очередь, которая начиналась еще на крыльце огромного, выстроенного в древнегреческом стиле здания общественных купален. Идея погреть косточки в столь ненастную погоду пришла в голову вовсе не нам одним.
В просторном вестибюле, где оказалось не протолкнуться, меж людьми сновал шустрый паренек со стопкой газет и потрясал вечерним выпуском «Столичных известий».
— Таинственное происшествие! — кричал он, перекрывая гомон людей. — Пропажа тел из городского морга! Полиция в тупике! На город надвигается шторм! Порт закрыт!
Альберт купил газету, но читать ее не стал, свернул и сунул в карман плаща. Миновав битком забитый буфет, мы направились прямиком в раздевалку. Оставили там в шкафчиках одежду, закутались в тоги и прошли в заполненное паром помещение. Горячий воздух окутал со всех сторон, навалился жаром и влагой, прогнал промозглый уличный холод, заставил расслабиться и позабыть обо всех проблемах и заботах.
Но надолго выбросить из головы тягостные мысли не получилось. Я решительно не знал, как сообщить приятелю, что его возлюбленная — суккуб.
Мы устроились на горячих камнях у самого входа, где было не столь жарко; я пил лимонад, Альберт то и дело прикладывался к кубку с вином. Клубы пара окутывали нас, скрывали других посетителей, скрадывали слова, превращая их в один беспрестанный гомон. Обычно я чувствовал себя в термах не в своей тарелке и тщательно следил, чтобы одеяние прикрывало все татуировки, но сегодня эта забота отступила на второй план. Я должен был рассказать обо всем другу, но никак не мог подобрать нужных слов.
— А знаешь, Лео! — произнес вдруг поэт. — Я решил тряхнуть стариной и отправиться в путешествие. Весна в Париже, лето в Лондоне, осень в Персии или Новом Свете, а зимой снова вернуться в Новый Вавилон. Это будет поистине замечательное путешествие!
Я кивнул и осторожно поинтересовался:
— И как на это посмотрит твоя дама сердца?
Альберт беззаботно рассмеялся.
— Она всецело меня поддержала! В ближайшие дни она станет свободна, и мы улетим из этой дымной клоаки, как пташки из клетки — на волю. Только я и она. Не расстраивайся, буду присылать тебе открытки.
— Очень мило с твоей стороны, — кисло улыбнулся я.
Суккуб вознамерилась освободиться в ближайшие дни? Учитывая, что лишь смерть могла разлучить нас, звучало это несколько обескураживающе.
— Цветущие каштаны на Монмартре! — мечтательно уставился в потолок Альберт, заложив руки за голову. — Туманные вечера в Лондоне! Я знаю там такие места, просто удивительные! Мы будем счастливы и беззаботны.
И у меня язык не повернулся разбить эти мечты. Я струсил. Просто побоялся причинить другу боль. Решил подождать, пока ситуация не разрешится сама собой.