Всеблагое электричество

— Пятьсот, Рамон. Пятьсот, и не сантимом больше. Моя финансовая состоятельность оставляет желать лучшего.
— Пятьсот — это слишком мало, — не пошел на уступку напарник. — К чему мне так рисковать? Пятьсот — это два боя на ринге!
— Подумай лучше, во что превратится твоя физиономия за эти два боя! — напомнил я, покрутив пальцами перед лицом.
— Зато меня не удавит малефик!
— Хорошо! — сдался я. — Будет тебе тысяча! Но только если придется пострелять. Пятьсот и пятьсот. Договорились?
— По рукам.
Я поднялся с табурета и оперся на трость.
— Приведи в порядок броневик и заезжай за мной в «Прелестную вакханку».
— А огнемет?
— Все будет.
И, отсалютовав Рамону, я вышел на улицу.
Наводить шорох на нужных людей было слишком рано, и после угольных складов я отправился в гости к Альберту Брандту.
Но подниматься к поэту не стал. Сначала заглянул в цирюльню неподалеку, затем уселся за уличный столик под тентом варьете и попросил заспанного племянника хозяйки принести кофе, сахарницу и кувшинчик сливок. Завтракать решил купленными по дороге круассанами.
Погода портилась на глазах, бежала по каналу отливавшая свинцом мелкая рябь, свистел в дымоходах ветер, трепетал матерчатый навес. Небо окончательно затянули темные облака, и было удивительно приятно пить сладкий горячий кофе с молоком и чувствовать себя обычным человеком.
Альберт Брандт появился, когда от круассанов остались одни только крошки.
— Мог бы и подняться, — пробурчал он, зябко кутаясь в наброшенный на плечи плед.
— Уже встал? — удивился я, взглянув на часы. — Ты рано сегодня.
— Погода располагает, — пояснил Альберт, сходил в бар варьете за глинтвейном и вернулся за стол. — Выглядишь невыспавшимся, Лео, — отметил он.
— Не выспался, — рассмеялся я нервным смешком.
— Проблемы?
Я просто провел пальцем над головой.
— Могу чем-то помочь? — спросил приятель.
— Сам справлюсь.
— Уверен?
— Понимаешь, Альберт, — вздохнул я, отпив кофе, — я будто в колею попал. Теперь не свернуть. Либо добегу до финиша, либо сдохну. Третьего не дано.
— Все так серьезно?
— Не знаю, — рассмеялся я. — Просто не знаю. Я уже ни в чем не уверен. Мой талант пошел вразнос, и кажется, что все вокруг создано моим воображением. А как только отворачиваюсь, реальность рассыпается серой трухой.
Поэт надолго приник к бокалу с горячим вином, потом произнес, глядя на канал:
— Всех нас, Лео, время от времени посещают подобные мысли.
— Вот только я могу провернуть это, а остальные нет.
— Не думаю, что у тебя настолько извращенное воображение, — с улыбкой покачал головой Альберт Брандт. — Лео, проклятье! Почитай газеты, разве такое могло прийти тебе в голову? Взрывы, забастовки, войны! Мир летит в тартарары, мировой порядок рушится, империя трещит по швам! А чудеса науки? Каждый день происходит что-то новое, каждый день!
— Я и не претендую на роль творца, — пожал я плечами. — Просто хандрю.
Альберт пристально уставился на меня, потом одним длинным глотком допил глинтвейн и предложил:
— Хочешь, проведу на прием у барона Дюрера?
— Хочу, но не стоит, — отказался я.
— По какой причине, позволь поинтересоваться? — прищурился Альберт, оглаживая свою песочного цвета бородку. Его светлые глаза окончательно выцвели, словно мой сиятельный друг намеревался пустить в ход свой дар убеждения.
Я головой покачал.
— Во-первых, с моей стороны было бы не очень красиво стеснять тебя, — объявил поэту. — Ты ведь собирался взять на прием даму сердца, так?
— Инкогнито, — подтвердил Альберт. — Но это не важно. Настоящая дружба, Леопольд…
— Во-вторых, не хочу. Не хочу видеть Елизавету-Марию с ее женихом.
— Ты мог бы попытаться…
— Нет! — отрезал я. — Не мог. И, в-третьих, ты забываешь о колее. Мои слова о ней вовсе не преувеличение. Дела не терпят отлагательств. Сегодня я буду занят.
— Не освободишься до четырех?
— Нет.
— Досадно. Приемы у Дюреров — это нечто незабываемое.
— Алюминиевый король многое может себе позволить, — пожал я плечами. — Не знаешь, он не родственник тому самому Дюреру?
 
— Понятия не имею, — легкомысленно отмахнулся Альберт.
— Будешь читать поэму о Прокрусте? — спросил тогда я.
Альберт задумался.
— Нет, — решил он. — Сначала доведу ее до ума.
Я кивнул, в задумчивости осмотрелся по сторонам, потом глянул на часы.
Рамон задерживался, и это мне совсем не нравилось.
Только забеспокоился, и сразу из-за угла под треск порохового двигателя вывернул броневик. Неповоротливая самоходная коляска неспешно проползла по набережной и свернула на соседнюю улицу; тогда стал собираться и я.
— До завтра! — протянул на прощанье руку Альберту.
Поэт придержал меня и предупредил:
— Если понадобится помощь…
— Я знаю, к кому обратиться, — рассмеялся я и зашагал вслед за броневиком, опираясь на трость уже не столько из-за отбитой ноги, сколько в силу привычки. Нога сегодня почти не беспокоила.
Когда я забрался на пассажирское место в кабину к сидевшему за рулем Рамону, тот укоризненно заметил:
— Ты не торопился!
— Ты тоже, — постучал я пальцем по циферблату хронометра.
— Пока освободился, пока грязь с бортов смыл, — пожал плечами Рамон. — Засыпал тротил, залил в радиатор воду. Еще домой переодеться заехать пришлось.
Одежду — плащ со споротыми нашивками и фуражку без кокарды — бывший констебль подобрал с умыслом: далеко не всякий обыватель поймет, что перед ним отставник, если придется вдруг остановиться на оживленной улице и покинуть кабину.
— Надеюсь, броневик во двор дома не загонял?
— За кого ты меня принимаешь? — возмутился крепыш, выворачивая с узенькой улицы на бульвар. — Оставлял за два квартала.
— Надо будет от него избавиться, — решил я. — Иначе нас могут связать с налетом на имение дяди. Там остались следы.
Рамон нервно поежился и предложил:
— Так, может, в реку его?
— Если только вечером, — вздохнул я и попросил: — Поверни голову.
Рамон удивился, но распоряжение выполнил.
— Знатный синяк, — усмехнулся я.
— Уже проходит, — насупился крепыш и буркнул: — Говори, куда ехать.
Я назвал адрес, напарник рассмеялся:
— Да! Туда без броневика никак!
— Не думаю, что будут проблемы.
— Лео! — охнул крепыш. — Ты на четверть русский, и то ходячая проблема, а там таких без счету!
— Поехали уже.
Первым делом я решил навестить Сергея Кравца, татуировщика из квартала, заселенного преимущественно русскими и поляками. Старик знал толк в наколках как никто другой, другой вопрос — станет ли он откровенничать с нами. Насчет этого у меня были большие сомнения. Но попытаться стоило.
Прибыв на место, Рамон поступил, как обычно поступали полицейские при облавах, — перегородил броневиком перекресток, вытащил брошенную за сиденье самозарядную винтовку и встал наперевес с ней у кабины. Начинал моросить мелкий дождь, и это обстоятельство играло нам на руку — подобную погоду постовые не жаловали, и даже самые бдительные из них предпочитали нести службу в теплых и сухих рюмашечных. Риск наткнуться на бывших коллег был сегодня минимальным.
— Только недолго, — предупредил крепыш, нервно озираясь по сторонам.
— В случае чего стреляй в воздух, — предупредил я напарника и прошел в лавку башмачника.
— Давно не виделись, Лео, — горестно вздохнул старый мастер. — Не могу понять, так ты полицейский или нет?
— Все сложно, — ответил я, вытаскивая из кармана сверток с кожей мавра. — Нужна твоя помощь.
— Гляжу, это входит у тебя в привычку, — поджал губы Сергей Кравец.
— Постараюсь впредь тебя не беспокоить, — пообещал я и развернул ткань. — Но сейчас меня интересует мастер, который набил свежие татуировки.
Старик оторопело уставился на лоскут черной кожи и даже отодвинулся к стене.