Курсант Сенька (СИ)

В горло пересохло — вчера старшак Щукин с корешами заставлял Пашку отдать свой ужин. А когда тот отказался, его начали унижать при всех. Ну я не выдержал и вмешался.
— Товарищ капитан, курсант четвертого курса Щукин нарушил устав, требуя от младшего…
— Стоп! — Дубов поднял руку, словно останавливал танк. — Щукин подал рапорт. Пишет, что ты его оскорбил и толкнул. Серьезное нарушение дисциплины, Семенов. Понимаешь, что тебе грозит?
  
Кровь ударила в виски — исключение за два года до выпуска — это бред.
— Товарищ капитан, разрешите объяснить ситуацию полностью?
— Говори. Только правду, без прикрас.
И я выложил все как на духу. Как Щукин с подельниками устроили настоящий террор, унижали ребят, заставляли выполнять личные поручения, чистить их сапоги. Как вчера дошло до того, что начали отбирать еду.
Дубов слушал молча, лишь изредка кивая. И когда я замолчал, тяжело вздохнул.
— Понятно. Но факт есть факт — ты поднял руку на старшего по званию. По уставу это…
— Товарищ капитан! — в дверь неожиданно постучали. — Разрешите войти?
— Входи, Зайцев!
Прапорщик вошел с пачкой бумаг в руке.
— Товарищ капитан, поступили еще четыре рапорта от курсантов второго курса на действия Щукина и его группы. Плюс свидетельские показания первокурсников.
И лицо Дубова потемнело — он быстро пролистал документы.
— Семенов, возвращайся в казарму. Завтра утром жду полный письменный отчет. И передай своим — никаких самосудов! Все через командование.
В казарме ребята ждали, как приговоренные.
— Ну что? — Колька сжал кулаки. — Исключают?
— Пока нет. Но дело серьезное — капитан требует отчет.
— А если Щукин со своими придет мстить? — Леха грыз ногти. — Они же знают, что мы настучали.
— Не настучали, а восстановили справедливость, — отрезал Пашка. — Устав для всех одинаков.
Он прав — у нас не было выбора. Тяжко было тягаться с четвертым курсом. И даже третий курс помочь нам не мог — у них свои проблемы были с учебой перед каникулами. Поговорили мы так немного об этом и легли спать. Но ночь прошла тревожно — каждый шорох в коридоре заставлял вздрагивать. Утром же на построении атмосфера накалилась до предела. Четверокурсники бросали злобные взгляды, но мы держались кучно, готовые ко всему.
А после завтрака меня снова вызвали к Дубову. В кабинете же еще сидел подполковник — замначальника училища по воспитательной работе.
— Семенов, — начал подполковник, — дело приобрело серьезный оборот. Провели служебное расследование. Курсант Щукин и трое его сообщников отчислены за грубые нарушения воинской дисциплины и издевательства над младшими курсантами.
И у меня с плеч свалился огромный груз.
— А ты, Семенов, получаешь благодарность за принципиальную позицию и защиту товарищей. Но запомни — в следующий раз сначала обращайся к командованию. Понял?
— Так точно, товарищ подполковник!
В казарме же ребята не сразу поверили, что новости хорошие. Но вскоре Колька расплылся в улыбке.
— Вот это да! Справедливость восторжествовала!
— Теперь можно спокойно готовиться к каникулам, — облегченно вздохнул Пашка.
— И к экзаменам, — пробурчал Форсунков. — А то еще можем вылететь за неуспеваемость!
И мы рассмеялись — впервые за много дней. За окном все также выл декабрьский ветер, но в казарме стало тепло и спокойно. Выстояли и на этот раз! Я даже понял главное — жизнь требует гибкости. Нельзя гнуть одну линию во всех ситуациях. Даже во взрослом возрасте важно менять подходы, учиться решать проблемы по-новому. И в ту ночь я уснул с довольной улыбкой. Глубокий сон окутал меня быстро и крепко.
Временем позже
Усталость последних дней вцепилась в тело железными когтями — мышцы расслабились, дыхание выровнялось, и сознание провалилось в бездну чужой памяти… Во сне он стоял у окна просторного дома. Солнечный свет бил прямо в лицо, слепил глаза. А за спиной взорвался звонкий смех.
— Папочка! — Аленка неслась к нему на коротких пухлых ножках, растопырив руки, словно собиралась взлететь. Пять лет, щеки как у хомячка, глаза — точная копия его собственных. Живые и озорные, да беспощадно честные. — Смотри, что я нарисовала!
Сергей опустился на корточки. Теплый комочек счастья врезался в его объятия.
— Покажи, художница.
— Это мы! — крохотный пальчик ткнул в цветные каракули. — Вот ты, вот мама, а вот я! А это наша собачка!
— Какая еще собачка? — Сергей рассмеялся. — Мы не договаривались.
— А я договорилась! — Аленка выпрямилась, серьезная как генерал. — С мамой! Она сказала — подумает.
Из кухни тут же донесся мелодичный голос.
— Сергей, не слушай ее! Никто ничего не обещал!
И Лариса появилась в дверном проеме — ее волосы были небрежно собраны, а легкое платье подчеркивает стройную фигуру. В руках как всегда детектив Агаты Кристи.
— Мама, ну пожалуйста! — Аленка бросилась к ней, цепляясь за платье. — Маленькую собачку! Она будет меня охранять!
— От кого? — Лариса подняла бровь, бросив взгляд на мужа. — От папы, который тебя балует?
Сергей встал, обнял жену за талию.
— Может, стоит подумать? Ребенку нужен друг.
— У нее есть друзья в садике, — Лариса говорила строго, но голос выдавал мягкость. — А собака — это ответственность. Кормить, выгуливать, к ветеринару таскать…
— Я буду кормить! — Аленка подпрыгнула. — И выгуливать! И мыть! И расчесывать!
— Конечно, — Сергей усмехнулся. — Как ты моешь игрушки.
— Я хорошо мою! — дочка надулась. — Правда, мама?
А Лариса опустилась в кресло, усадила Аленку к себе на колени.
— Хорошо. Но сначала научись убирать комнату без напоминаний — целую неделю. Идет?
— Идет! — Аленка взвизгнула от радости и чмокнула маму в щеку.
Сергей же смотрел на них и чувствовал, как сердце разрывается от счастья. Это было его… Его семья, его жизнь, но которой больше не существовало. Он смотрел на них — и сердце наполнялось теплом. Эти вечера, разговоры, объятия…
Но тут картинка словно сломалась, как стекло от удара молотка. Дождь, серое небо, а мокрый асфальт отражал тусклые фонари. Сергей занимался в зале, когда зазвонил телефон.
— Алло?
— Сергей Федорович? — женский голос дрожал, как натянутая струна. — Это из сорок третьего морга. С вашей дочерью… произошел несчастный случай.
И его мир треснул пополам… Белые коридоры пахли смертью и хлоркой. Лариса сидела на скамейке — ее плечи ходили ходуном от рыданий.
— Лара… — Сергей опустился рядом. — Где Аленка?
— Переходила дорогу… — всхлип. — Я держала за руку, но она вырвалась… А потом… Этот… — голос сорвался. — Пьяный урод! Он вылетел…
— Где она?
— Ее больше нет, — Лариса подняла лицо, оно было все мокрое от слез.
И земля словно ушла из-под ног. Он все еще не мог осознать, что находится в морге. Коридор перед глазами завертелся каруселью. А после, как в тумане, похороны и маленький белый гробик. И Лариса в черном, с опухшим лицом и пустыми глазами.
Потом же пустой дом, где было так тихо, что это давило на мозг. Детская с игрушками, которые уже никто не трогал. А Лариса сидела в кресле вся неподвижная под действием успокоительных.
— Лара, поговори со мной, — Сергей умолял. — Мы должны держаться.
— Зачем? — первые слова за неделю. Глаза — два черных провала. — Ради чего держаться?
— Ради нас. Ради любви.
— Какой любви? — мертвый голос. — Любовь умерла вместе с ней.
Но он попытался бороться — сначала психологи, потом поездки для смены обстановки. Но Лариса превратилась в одну равнодушную статую горя. А затем пришел тот день… Сергей вернулся домой — и сразу почувствовал — тишина была неправильной. Он прошел по дому, заглянул в спальню, на кухню.
  
— Лара?
Дверь детской была приоткрыта и Сергей толкнул ее. Лариса висела на веревке. Лицо синее, глаза закрыты. Опрокинутый стул на полу…
— Нет! — крик разорвал тишину. — Лара!
Он рванулся к ней — развязать веревку, поднять, спасти. Но тело уже остыло. На столе же была записка, написанная словно дрожащей рукой — «Прости. Не могу без неё. Береги себя».