Курсант Сенька (СИ)

Я же тем временем приложил снежок к разбитому носу — тот мгновенно окрасился кровью. Взглянул на Андрюху и произнес твердо.
— Я учусь в военном училище, а после — в армию. Но даже если б не это — ни за что к вашему Тихому не пошел бы. Ни при каких обстоятельствах!
И достал из кармана свои пятьдесят рублей и протянул ему.
— Это за Пчелу. Больше при себе нет. Пусть до зарплаты его не трогают, а там он сам рассчитается.
  
Они, естественно, поинтересовались — зачем заступаюсь за незнакомца и знаю ли его вообще. Я покачал головой отрицательно — впервые вижу мол, а прозвище случайно услышал.
Дружки Андрюхи усмехнулись презрительно и принялись переговариваться между собой.
— Ну даёт! Странный тип — в героя играет!
Андрюха же посмотрел на деньги, буркнул, что маловато, но деньги забрал. Затем подошел к Пчеле, наклонился над ним.
— Повезло тебе — живи пока. В последний раз отсрочку даем.
И наконец эти отморозки направились к своим «Жигулям», но перед отъездом крикнули мне.
— Если после армии работы не найдешь — Тихого ищи. А сейчас не добили только потому, что в военном учишься. С курсантами связываться — себе дороже.
Уехали… Я же с трудом поднялся и помог подняться перепуганному избитому Пчеле.
— Мужик, как дела? Можешь идти?
Тот кивнул — весь забитый, запуганный. И сразу принялся благодарить меня со слезами, причитая — какой же он дурак, что занял у Тихого столько денег, но больше неоткуда было взять, никто не давал. Жена, говорит, заболела, работать не может, а он с тремя детьми один остался. Да еще и другие долги есть — вот и влип. Веселая жизнь, ничего не скажешь…
Посоветовал я ему больше в долги не лезть — а то в следующий раз дети без отца могут остаться. И предложил довести до больницы или до дома, но он отказался — дойдет сам, недалеко живет. Зато поинтересовался — может, это мне в больницу надо? Я отмахнулся — нос не сломали, да и домой торопиться пора.
Распрощался с ним в общем, подобрал пакет с продуктами и поковылял к автовокзалу. Хорошо хоть пакет подальше убрал — а то бутылка шампанского разбилась бы. Впрочем, из осколков можно было бы розочку сделать, но это оружие опасное — мне такое не нужно…
* * *
Когда я вернулся домой с покупками, родители само собой сразу заметили мое избитое лицо. Мать, увидев разбитую губу и синяк под глазом, всплеснула руками.
— Сенька! Что с тобой стряслось⁈
Отец же молча осмотрел меня, нахмурив брови. Ну и я рассказал все как было, и мать тут же принялась причитать.
— Зачем ввязался, дурья твоя голова! Мало ли что могло случиться! Ведь убить могли!
— Правильно поступил, сын, — отец тяжело вздохнул, но положил руку мне на плечо. — Как настоящий мужчина.
С трудом мне удалось потом успокоить мать — она еще полдня ходила, вздыхая и качая головой. Но через пару дней все вошло в привычное русло.
И вот наступил Новый год. В нашей избе в Березовке началась настоящая предпраздничная суета. Мать с утра тридцать первого декабря носилась по дому как угорелая — то в погреб за соленьями сбегает, то на улицу за мясом.
— Петр! — кричала она отцу. — Сходи к Ивану Семенычу за самогонкой, а то одной водкой не управимся!
И отец, покряхтывая, натягивал валенки.
— Зина, да у нас и так полдома выпивки стоит! Куда еще?
— А гости как же? А соседи? Новый год — раз в году праздник!
К вечеру наш стол уже ломился от угощений. Мать наготовила всего, что душа пожелает. В центре стола красовался поросенок, которого мы сами откормили — румяный. Рядом — домашняя колбаса, которую мать делала еще в ноябре, селедка под шубой (мать называла ее «селедочкой под шубкой» и всегда гордилась, что у нее получается лучше всех в деревне), салат оливье с настоящей докторской колбасой.
— Сенька, неси икру красную! — распорядилась мать. — Обе баночки ставь, не жалей!
Рядом с икрой стояли мандарины, пахнущие далекими южными краями. А в центре стола, словно царица, возвышалась бутылка советского шампанского «Советское».
— Петр, включай «Голубой огонек»! — скомандовала мать, вытирая руки о фартук.
Отец включил наш телевизор, и по экрану поплыли знакомые лица артистов. Мать присела на минутку, но тут же вскочила.
— Ой, а капусту-то забыла! Сенька, беги в погреб за квашеной!
Я спустился в погреб и вынес банку квашеной капусты — хрустящей, с морковью, какую только мать умела заготавливать. На столе уже красовались соленые огурцы и помидоры, маринованные грибы, сало с чесноком, которое отец нарезал тонкими ломтиками.
В одиннадцать же к нам пожаловали соседи — дядя Вася с тетей Клавой, Витька, Иван Семеныч с самогонкой и еще человек пять с нашей улицы. Каждый принес что-то к столу — кто пирожки, кто домашнее вино.
— Ну что, мужики, за что пьем? — поднял рюмку дядя Вася.
— За мир! — хором откликнулись все.
— За урожай будущий! — добавил Иван Семеныч.
— За здоровье! — подхватила тетя Клава.
Мать разливала всем по рюмочке, а мне налила лимонада в граненый стакан.
— Зина, а твоя селедка под шубой — это просто песня! — расхваливала тетя Клава.
— Да ладно, обычная, — скромничала мать, но было видно — ей приятно.
Отец тем временем травил анекдот.
— Значит, приходит мужик в магазин — «Дайте колбасы докторской». А продавщица ему — «Нет докторской». — «А какая есть?» — «Любительская». — «Не надо, я не любитель, я доктор!»
Все покатились со смеху, дядя Вася даже поперхнулся самогонкой. А когда часы стали отбивать полночь, мы поднялись с рюмками. Отец торжественно откупорил шампанское — пробка выстрелила и угодила прямо в потолок.
— С Новым годом! С новым счастьем! — кричали мы, чокаясь.
— Господи, какая же я счастливая! И семья здорова, и на столе всего вдоволь! — мать даже прослезилась.
После потом полуночи, когда гости изрядно повеселели, а дядя Вася затянул «Катюшу», за мной заехали друзья. Мишка недавно получил права и прикатил на мотоцикле с коляской.
— Сенька! — заорал он с улицы. — Выходи, поехали в клуб на танцы!
Я выскочил на крыльцо — Мишка сидел довольный, в новой куртке. В коляске уже устроились Боря и Максим — оба в шапках-ушанках и изрядно подвыпившие.
— Мам, я поехал! — крикнул я в дом.
— Осторожно! И не пей много! — донеслось из избы.
— Сенька, а у вас икра есть? — спросил Боря, высовываясь из коляски.
— Есть, одна банка осталась!
— Тащи! В клубе девчонок угостим!
Я забежал в дом, схватил банку икры и пару мандаринов. Мать только головой покачала.
— Молодежь… В мое время на танцы с пирожками ходили!
Мы же втиснулись в коляску, а Мишка, гордый как павлин, завел мотоцикл. Тот чихнул, заурчал и понес нас по заснеженной деревенской дороге к Дому культуры, где уже гремела музыка и мигали цветные лампочки.
— Эх, хорошо-то как! — кричал Максим, подставляя лицо морозному ветру. — Новый год, друзья, мотоцикл, танцы! Чего еще надо для счастья?
И правда — чего еще надо было нам, деревенским парням в тот момент… Мишкин мотоцикл с ревом подкатил к ДК. Здание светилось всеми окнами, а из распахнутых дверей валил пар от дыхания танцующих и доносились ритмичные звуки музыки.
— Слышите? «Бони М» играют! — закричал Боря, выбираясь из коляски. — «Распутин»!
Действительно, из клуба неслось знакомое «Ра-ра-Распутин». Мы оставили мотоцикл у крыльца рядом с велосипедами и санками и ввалились в клуб. Внутри царил настоящий праздник. Зал украшали гирлянды из цветной бумаги, на стенах висели плакаты «С Новым годом!». В углу стояла живая елка, увешанная игрушками и мишурой. Но главное — народу было битком! Молодежь из окрестных деревень собралась здесь.
  
— Сенька! Мишка! — замахала нам рукой Светка Петрова, наша одноклассница. — Идите сюда!
Диджей — местный учитель физкультуры Николай Иванович — крутил пластинки на проигрывателе «Вега». Сейчас заиграла «Мани-мани» группы «АББА», и весь зал взорвался от восторга. Мы же протолкались к импровизированному бару — столу, где тетя Галя, буфетчица, разливала лимонад и продавала пирожки. И Мишка достал из кармана флягу.