Ничего личного

Фрэнк сидел между мной и Майцевым, и вертелся в обе стороны, стараясь показать таблицы и картинки сразу обоим.
— Они были настоящими американцами, которым все нипочем, если есть чем заняться. О таких героях писал Джек Лондон. Не то что мы, изнеженные белоручки, — сказал Захар, но глаза его говорили совсем другое: "как же достал ты меня, мистер Бригли! Хочется впечатлений — съезди в Свердловск в феврале любого года и тогда сможешь утверждать, что лично видел Великую снежную бурю! А еще можно ехать туда же в январе, декабре, марте и ноябре — разницы с февралем не почувствуешь! Не раз в столетие такая беда, каждый год по пять–шесть месяцев!"
— Да, Зак, ты чертовски прав! Мне рассказывал мой дед, он был тогда совсем маленьким мальчишкой, — принимал слова Захара за искренность Фрэнк, — а жил он тогда с родителями в Питтсбурге. Так вот, говорил мне дед, что его старший брат в тот день не пошел в школу, потому что дверь в доме завалило снегом до половины! А я еще не верил. А вот еще чего пишут! Замерз порт Нового Орлеана! — никак не унимался Бригли, вычитывая все новые подробности феномена столетней давности. Представляете, что было бы с нашей торговлей, если бы вдруг в одночасье замерзли бы все порты страны? Все эти танкеры, сухогрузы, контейнеровозы вдруг — раз! И замерли, скованные льдом!
Мне уже хотелось заорать: "Нет, елки зеленые, ничего подобного мы представить не можем!! Мы же двадцать лет в тропиках жили, снега не видали нигде, кроме как на картинках о Швейцарии, и лед — только в стакане с виски!"
Но я улыбался и качал головой:
— Не просто замерли, Фрэнк. Лед — штука обманчивая. Мне тоже дед рассказывал, как китобоил где‑то у Алеутских островов. Так вот, лед при замерзании расширяется и сдавливает со всех сторон корпус корабля. Как яйцо в кулаке. А помнишь, что бывает, если хорошенько сжать яйцо? Куриное, разумеется.
— Лопнет? — недоверчиво покосился на свой кулак Бригли.
— Точно! — Захар хлопнул ладонью по подлокотнику. — И брызги во все стороны!
Бригли отшатнулся:
— Избавь нас, Господи, от такой доли! Тьфу на вас, вруны. Вы так специально говорите, чтобы напугать меня. Да, Сардж?
Я не стал спорить. Вруны так вруны, делов‑то…
Он еще несколько раз порывался сообщить нам какую‑нибудь "страшную" подробность, но видя наше равнодушие, постепенно утих. А перед самой посадкой уже даже немного похрапывал.
В холле аэропорта — длинном двухэтажном строении со множеством круглых световых окон в крыше, похожей на вытянутое осиное гнездо, с окрашенными в желтое ажурными несущими фермами — нас встретил какой‑то знакомец Фрэнка, назвавшийся Майком. Был он черен как ночь, и слегка проглатывал окончания слов, как бывает с людьми, которые вечно куда‑то торопятся. А, может быть, это был какой‑нибудь местный говор, на которые так богаты Штаты.
Майк проводил нас к машине — это был серебристый "Линкольн Таун Кар", уселся за руль и повез нас на обещанную Фрэнком встречу.
Справа катил свои воды серо–зеленый Потомак — шириной меньше километра, он не производил впечатления чего‑то большого. Мы недолго прокатились вдоль него, потом свернули на Мемориальный мост через реку, и в переднем стекле показалась стрела Монумента Вашингтона — длинный белый гвоздь, воткнутый в синее небо. Справа от нас — метрах в ста — по мосту несся белый поезд, дальше виднелся еще один мост.
— Пентагон, — показал пальцем за спину Майк, заметив, как живо мы оглядываем окрестности. — Недалеко отсюда. А впереди мемориал Джефферсона. Скоро увидите.
И еще через минуту объявил:
— Въезжаем в округ Колумбия.
Столица США меньше всего похожа на любой из крупных городов этой страны. Здесь нет деловых центров высотой в пятьдесят этажей, нет огромных площадей той самой "Одноэтажной Америки". Как пояснил нам Майк, большинство людей, работающих в городе, живут в его окрестностях. В выходные город пустеет, если не считать толп бродящих по центру туристов, зато в будни его население удваивается.
 
Мы проехали по 14–стрит мимо огромной псевдоегипетской стелы монумента Вашингтона, мимо Национального музея американской истории, мимо украшенного строгой колоннадой здания Министерства торговли, справа мелькнули Мэрия и Совет округа Колумбия, расположившиеся в одном доме. Майк иногда кивал на здания и называл их.
На тротуарах было много чернокожих американцев.
— Наша негритянская столица, — сообщил Фрэнк. — Здесь негров едва ли не больше, чем в Африке, не так ли, мой чернокожий друг? — от толкнул Майка в бок локтем.
— Раньше еще больше было, — буркнул водитель. — Сейчас хоть немножко посветлела улица. А лет десять назад только черномазые здесь ходили. Из белых — только Президент, да люди из Капитолия с помощниками.
Вдоль Четырнадцатой улицы стояли невысокие — пять, шесть, иногда восемь этажей — дома, очень похожие на те, что в изобилии были понастроены в Москве. "Сталинские" мотивы — монументализм, приземистая величественность — были очень знакомы и пробуждали ностальгическую тоску. А улицы, прямые и широкие, очень напоминали многокилометровые ленинградские проспекты, только без панельных девятиэтажек. Впечатление от Вашингтона было странным — ничего подобного я увидеть не ожидал. Был он одновременно и маленький и огромный. Весь целиком — маленький, в каждом отдельно взятом месте — огромный.
— Даунтаун, — сообщил Майк и на светофоре повернул направо. — Кей–стрит. Нам сюда.
— На этой замечательной улочке расположились все лобби Америки. — Сообщил нам Бредли. — Если вам нужно протолкнуть закон, притормозить расследование, отменить поправку, вам сюда. Не в Капитолий, не в Белый Дом — там вас и слушать не станут, а только на Кей–стрит. Здесь вам назовут действующие прейскуранты, опишут подробные процедуры принесения благодарности политику, хоть конгрессмену, хоть сенатору — от пожертвований в его избирательный фонд до выплаты гонорара за ненаписанную книгу: знай только считай доллары. Здесь можно встретить глав различных комитетов и советников самого президента. Когда они хотят кушать, они приходят сюда сами. И у меня здесь обретается старинный дружок. Сосед по университетской скамье, можно сказать, Бенджамин Уилкокс. Вот уж поистине, чертов дар у него — сводить знакомство со всеми этими важными господами из Палаты Представителей или Сената. Наверное, от папаши достался, тот тоже был не промах. Если его условия вас устроят, считайте, что в Конгрессе можете открывать любую дверь ногой!
Фрэнк цинично рассмеялся, а Майк поддержал его.
Мы остановились, миновав красивое трехэтажное здание из красного кирпича — Школу Франклина, как назвал его Майк, почти на перекрестке К–стрит с Двенадцатой улицей.
— Ну вот, господа, мы и приехали. Бенджи должен бы нас ждать, — выходя из машины, сказал Фрэнк. — За мной, Зак, Сардж, покажем этим столичным снобам, что умеют делать люди из Кентукки!
Вслед за ним мы вошли в высокие двери офисного здания. Будь на нем медная табличка с надписью "Госплан СССР" — я бы даже не удивился, то того оно было похоже на какое‑нибудь московское, стоящее на улице Горького. Видимо, во всем мире власть любит одинаковые строения: помпезные и при этом невысокие — чтобы были пути отхода, если что‑то пойдет не так.
Майк остался снаружи.
Бенджамин Уилкокс легко мог бы стать звездой американского футбола. В нем было шесть футов и пять дюймов роста, и весить он должен был, обладая такой бычьей шеей, фунтов под двести восемьдесят. Человек–гора с обворожительной улыбкой снежно–белых зубов.
На расстегнутом воротнике дорогой сорочки болтался какой‑то детский галстук–бабочка с мелкой красной искрой. Подобные аксессуары я в последний раз заметил на утреннике в своем детском саду. Но американцы такое надевали на себя часто. Подтяжки в красно–синюю клетку, с маленькими человечками и собаками придавали ему вид… я бы сказал — глупый, но такому большому человеку нельзя говорить такие откровенные вещи. Пусть будет — эксцентричный.