Днем с огнем (СИ)

— Происте… Вот сказанул! Ежели только в бывшей мертвуще, можешь. За опушкой скажи: "Евсей, отведи в пущу", — я тропу и проложу. Не понимаю, в чем твоя выгода. Но пусть — зла в том не вижу.
— Выгода, — улыбнулся краями губ я. — В отсутствии лишних глаз. В конце концов, я же сюда тренироваться приехал.
Прежде, чем распрощаться с лесовиком, я уточнил судьбу хрюнделя: успел ли тот унести копыта из мертвущи, не навредили ли ему проклятый кус леса и выпущенное мной пламя. Я помнил звериный визг. Понятно, что сделанного не воротишь, если и сгубил животину в пожаре, это на моей совести и останется. Однако знать о том, содеяно ли зло — хотелось.
Дедок меня успокоил: мол, любопытная наглая морда, что взвизгнула, отделалась легким испугом. Так-то лесной хозяин всех зверей и птиц отвел подальше от мертвого леса, когда тропинку мне в него под ноги подкладывал. Это прямо-таки порадовало.
— Свинчик ямки уже роет, роет, — дал понять лесовик, что за судьбу пятачка переживать не стоит. — Навел его на дубравку, где глыбки. Как там их по иноземному называют? Вспомнил: трю-фе-ли. Свинчик доволен и сыт, и рад. Заслужил, заслужил.
Я заулыбался, вспомнив про одну знакомую охотницу до грибов. В бойкости кабанчик, пожалуй, даже проигрывал Яре.
— И то верно: не один свинчик измотался, — хлопнул себя по бокам леший. — Ты-то глыбки уважаешь?
— Боюсь, я совсем не умею их готовить.
Дедуля поцокал языком.
— Тогда попроще чего сообразим, — он топнул по травке, завел руку за спину, достал откуда-то сзади плетеную корзинку. Не шибко большую, с длинной ручкой. Наполненную по краешки лисичками. — Уж с этими-то петушками лисыми любой сладит.
— Благодарствую, лесной хозяин, — я склонил голову: шея не переломиться, а у меня теперь планы имеются на лес. Долгоиграющие. — Пойду я.
Вон, Кошара озадачу приготовлением "лисых". Они вроде в сметане хороши, а сметанка у нас, благодаря Нине Ильиничне и буренкам, настоящая, деревенская.
Тропинка, проложенная лесовиком, на сей раз вывела меня к опушке без проволочек. Даже с ускорением: я и заметить не успел, как оказался перед цветочками полевыми. И ветер стих, покуда я таскался по чащобам.
В деревню я пришел со стороны дома Антоновых, и прошел бы мимо него быстрым шагом, но тут меня окликнули.
— День добрый! — к низенькому, чисто декоративному заборчику подошла Лидия.
Улыбнулась лучисто из-под соломенной шляпки с большими полями. Я втайне порадовался, что у меня был некий иммунитет перед женской привлекательностью: никого красивее ма мне по сей день не встречалось. Более броские — да, таких видал. Но до естественной гармонии черт, как у моей родительницы, ни одна красотка не дотягивала. Включая актрисок киношных. Лида была хороша, но я смотрел на нее без какого-либо трепета (неуместного, учитывая знакомство с ее парнем).
— Приветствую! — вежливо улыбнулся в ответ.
— Заглянешь к нам на обед, Андрей? — спросила девушка, отбросив со лба непослушную солнечно-рыжую прядку. — Часика через полтора? Кирилл с Мишуней укатили на велике к Велику, как раз вернуться должны. Велик — это ручей такой.
Она хихикнула: похоже, игра слов про велики в их семье в обиходе была на постоянной основе. Что-то в этой деревеньке все подряд норовят поиграть словесами. Яра с рожами и Сережами, Лида с великами… И Кошар туда же, со слезами и шерстинами. Самому впору делать грудь колесом и дурным голосом зачитывать, вторя одному постоянному игроку, прохиндею, журналисту и памфлетисту (последние два определения с его слов, а первое на роже написано):
 
 
— Раз девка Зина,
 
Раздев кази́но,
 
Шла вдоль Невы.
 
Зиною были не вы?
 
 
Автор фонетическими тонкостями четверостишья про Зину не заморачивался, а меня порой подмывало менторским тоном па впасть в скучную детализацию о созвучности гласных "а" и "о" в заударном положении…
 
Борис, таково имя памфлетиста, нежно называем в узком дилерском кругу — маромой или крохобор. Он кази́но раздевал разве что в мечтах, тогда как сам всякое посещение выворачивал карманы, а после подсаживался к игрокам с горками фишек побольше и выпрашивал то фишечку на удачу, то кружечку пенного за поддержку.
Про журналиста-побирушку в стаффе с подачи Майи стишок даже ходил.
 
 
У собора есть забор,
 
У забора — крохобор.
 
Крохобору Боре
 
День не выпить — горе.
 
 
Бореева, по неизвестным мне причинам недолюбливающая современную церковь, проводила тут тонкое сравнение денежных оборотов в игорных заведениях и доходов приходов РПЦ. Мне вот это все параллельно и перпендикулярно, покуда лежит в иной от меня плоскости, а Майя храмы и их финансовую деятельность не жалует.
М-да, к чему вся эта чушь на меня вдруг нахлынула? Переутомился, наверное. Перефразируя одно выраженьице, можно вывезти крупье в деревню, но нельзя вывезти деревней из крупье — крупье. Деформация, как есть.
Пока мой вымотанный лесными испытаниями разум блуждал по извилистым тропам, я успел согласиться на визит. Мне не хотелось обижать отказом эту милую девушку. После пущи звать огонь, кроме как для розжига печи, я сегодня не намеревался, довольно. А других дел у меня вроде как и не было.
Дома же я нагрузил Кошара лисичками, снедью из села, что чудом уцелела в процессе похождений, и рассказом о тех похождениях. Подробным рассказом: от поджаренных хоботков наглого груса до задушевной беседы с лесовиком. В процессе шерстистый хватался лапами за голову, принимался носиться по комнате, обнюхал меня со всех сторон.
— Так я сходил за хлебушком, — подытожил и дохлебал молоко из большой глиняной кружки. — А ты как провел день, то есть, утро?
— Без толку я провозился с обормотом. Не признается, бедовый, почему тебя скинуть решил. Талдычит: нашло, нашло… И бить бесполезно, что кочергу поленом. Одно лишь вытянул: дом он покинуть не смеет, наказ у него. Хранить, сколько сил его хватит. Зачем хранить, что хранить: дом или что-то в нем спрятанное — молчит, как рыба в пироге.
— О пирогах: я все купил, что ты заказывал, — отчитался о проделанной работе. — Но останется ли у меня под них место после обеда в гостях, не уверен.
— Для доброй снеди место завсегда найдется, — отмахнулся Кошар, затем снова стал серьезным. — Огнь бережет тебя пуще, чем ты его и самое себя. Как бы не то, ты бы днесь не воротился. И вот, что еще думаю: ведьма лешему козни строить надумала — странно это. Ведьма — природная, Веды ведающая, с просто так с лесным хозяином не схлестнулась бы. Повод должен был быть внушительный. У заклятой сил бы таких не отыскалось, разве в предсмертном проклятии. И то еще: лес ведьме — травушки редкие, особые, дельные. А после ведьме той лес только кругом обходить, потому как ярый леший в мести за язву в лесу — страшен.
Кошару в этих потусторонних делах явно видней: кто, кого, кому, за что. Мне только на ус мотать оставалось. Ус — метафорический, я побрился, прежде чем из дому вышел.
— А если ведьм в округе несколько? — все же решил я встрять со своим соображением. — Было в дремучие времена, когда оно все закрутилось?
Овинник задумался.
— А могло быть, — согласился он после раздумий. — И не только быть.
 
— То есть…
— То есть, может и есть их окрест — больше одной. Куда как больше.
— Ведьмы не мы, ведь мы немы, — автоматически выдал мой явно перегревшийся в лесном пожаре разум.
"Игрословность" прилипла и не собиралась отпускать.
— И то верно, ведьмы-немуши мне не встречалось, — совершенно не понял юмора Кошар. — Они, окромя наговоров, слов тайных и явных, говоруньи те еще. Под иной уж пламюшко разгорается, пятки лижет, а она все трещит да трещит без умолку… Лучше б домовик здешний столько трещал!