Господин следователь. Книга 11 (СИ)

Я начал терять терпение. Врач, прибывший на труп, не знает, что ему делать?
— Господин лекарь, у вас был курс судебной медицины?
— Допустим.
Если у Елисеева и был курс, он его либо прогуливал, или сдавал не Легонину, а кому-то другому. И не факт, что лекарь заканчивал Московский университет. Это мог быть и Харьковский с Казанским, или Варшавский. Кто знает, как там судебную медицину изучают? Не во всех же университетах имеется свой Легонин.
  
— В курсе судебной медицины говорится о том, что врач, по прибытии на место преступления, должен осмотреть мертвое тело, по возможности — установить время и обстоятельства, поспособствовавшие смерти. Градусником умеете пользоваться? Далее — если уж вы так любите латынь, следует произвести Post mortem autopsies, чтобы окончательно установить причину смерти.
— А зачем я стану терять время на вскрытие? — хмыкнул лекарь, брезгливо ткнув носком ботинка в окровавленную бритву. — И как я стану устанавливать время смерти, если не захватил с собой градусник? Меня вызвали на труп, так зачем измерять температуру у трупа? Вы что — не видите, что покойница сама себя прирезала? Плохо работаете, господин следователь, если не понимаете очевидных вещей.
Меня больше взбесило не хамство, а то, что лекарь ткнул ботинком в окровавленную бритву.
В морду что ли, лекаришке дать? Хотя… Определенно, парень растерян, изрядно напуган, но, словно подросток, пытается скрыть свою растерянность и беспомощность наглостью.
Я посмотрел на исправника, а тот сказал:
— Господин Елисеев, в данном случае, ваше мнение не имеет значения. Извольте выполнять свои служебные обязанности.
— У меня, господин исправник, хватает обязанностей и живых пациентов. Им я обязан оказывать помощь, а мертвой дамочке уже ничем не поможешь.
— Да вы, господин лекарь, забываетесь…
Василий Яковлевич тяжело задышал, столкнувшись с откровенным неповиновением. Опасаясь, что из-за разборок мы можем забыть о главном, я кивнул лекарю.
— Елисеев, можете быть свободны.
Видя, что лекарь медлит, повысил голос:
— Пошел вон отсюда, пока вас не отправили под арест. Спиридон Спиридонович, покажите ему дверь.
Надо бы вообще сказать — пошел вон, болван, но сдержался. Здесь не земский лекарь виноват, а его начальство. Прислали, понимаете ли… Неужели не видит, что все раскидано, а такое при самоубийстве бывает редко?
Савушкин — умный человек, быстренько подхватил земского доктора под локоток, вывел из комнаты, а потом вытолкал за дверь.
— Да я его… — начал звереть исправник, но я сумел успокоить друга. — Василий Яковлевич, дружище, давай потом. Не стоит устраивать разборки при мертвом теле. Нам сейчас главную работу надо исполнить.
Абрютин слегка успокоился, покрутил головой.
— Ну, сукин сын.
Почему из сотен студентов, ежегодно заканчивавших медицинские вузы, в Череповец прислали отъявленного осла? Каким критерием руководствуется земство? Но, самое скверное, что с точки зрения закона лекарю нельзя ничего предъявить. Не обязан земский врач производить Post mortem autopsies[2] по приказу исправника. Разумеется, Василий мог бы включить самодурство, заставил бы лекаря провести вскрытие, но вопрос — а сделает ли земский эскулап его добросовестно? Вон как он до руки покойницы дотрагивался — через платок. Уж на что у меня предвзятое отношение к покойникам, так и то, браться голой рукой не боюсь. Правда, потом эту руку мою раза три, но это детали. Но лекарь-то с больными людьми дело имеет, которые, время от времени умирают.
— Василий, мне эскулап тоже нахамил, но я же стерпел? И ты потерпи, а потом лекаришке козью морду сделаешь — я тебе в этом деле с удовольствием помогу, а пока надо отправить кого-нибудь за Федышинским, — попросил я. — Пусть скажет — дескать, Чернавский ему челом бьет, чтобы смилостивился наш боярин, и приехал. Мол, следователь готов старому ворчуну в ножки упасть.
— Придется самому ехать, — вздохнул исправник. — Наш Федышинский, тоже гусь тот еще, но он хотя бы свое дело знает.
Абрютин, оставив мне в помощь Савушкина и Смирнова, отправился уговаривать доктора.
Теперь — по степени важности. Прибрать бритву — исправник ее месторасположение нарисовал, подсуну лист бумаги, положу пока на стол.
Потом еще разочек осмотрю комнаты — особенно спальню, а пока надо ценные бумаги приходовать. Разумеется, это не «живые» деньги, но приравненные к ним.
И я, тяжело вздохнув, принялся пересчитывать и переписывать ценные бумаги. Новенькие, кстати.
— Значит, делаем так, — приказал я. — Я сажусь, записываю, а Спиридон Спиридонович мне диктует…
— А я что делаю? — поинтересовался Смирнов.
— А ты, господин старший городовой, будешь свидетелем — смотришь, чтобы мы с господином помощником пристава, что-нибудь не уперли.
Векселей оказалось десять штук, на общую сумму… 300 тысяч рублей. Первый — на сумму 20 тысяч рублей, должен быть предъявлен к оплате в 1885 году, остальные — с рассрочкой до 1892 года.
Триста тысяч рублей. На эти деньги можно купить каменный дом в Санкт-Петербурге — в три этажа, со службами. Еще парочку имений, но не здесь, а где-нибудь в Орловской или Курской губерниях, где чернозем. Что там еще можно приобрести? А, двухпалубный пароход.
А еще — почти десять верст железной дороги. Ну, при условии, что половину не украдут.
Все записали, расписались — я, как следователь, полицейские — как свидетели.
Странный какой-то преступник. Или мотивом убийства является не корысть, а что-то другое? Месть, предположим. За что Зиночке мстить? Отвергнутый воздыхатель? Еще смешнее. Зависть? Из зависти так не убивают.
Нет, ничего не понимаю.
Показалось, что прошло невесть сколько времени, но оказалось, что всего час. А тут я услышал знакомое ворчание.
— Стоило вернуться господину Чернавскому, как у нас опять имеется мертвое тело.
Хотел ответить что-нибудь подходящее, но, бросил взгляд на мертвую Зинаиду — и все острые слова куда-то пропали, просто спросил:
— Михаил Терентьевич, сможете что-то сказать?
Федышинский, первым делом скинул с себя фуражку и шинель, поискал взглядом — куда бы их пристроить? Не найдя вешалки, отдал их Смирнову, а сам принялся за осмотр.
Взяв руку Зинаиды, сказал:
— Ну, что я могу сказать? Температура — это я без всякого градусника скажу, около девятнадцати — двадцати градусов. Ректально измерять уже нет смысла — с учетом такого ранения, если и покажет, так опять-таки, с разбросом в один или два градуса. Можете доверить моему опыту.
Опыту Федышинского я верю.
— То есть, убита часов пятнадцать или шестнадцать, назад? — предположил я.
— Возможно, — хмыкнул доктор. — Еще возможно — что и тринадцать. Кровью истекла быстро, в комнате довольно тепло. Окоченение уже проходит, но тоже медленно. Веки отошли.
Значит, разброс по времени часа два-три? В принципе, вполне допустимый. Зинаиду Дмитриевну убили вчера, не позже полуночи, но не раньше восьми часов вечера. Опять-таки, лучше взять промежуток с запасом — от восемнадцати часов и до часу ночи.
Доктор встал, стал внимательно осматривать рану на шее.
— Убита сзади, и сверху — слева направо, — сказал Федышинский. — Предполагаю, что некто держал ее левой рукой за плечо, а правой чиркнул по горлу. Правда, похоже, что здесь не одна рана, а две. — Посмотрев на городовых, попросил: — Ну-ка, ребятушки, мне бы теплой водички, и тряпку какую-нибудь. Можно полотенечко намочить.
Смирнов переместил шинель доктора на письменный стол, а сам побежал вниз, на кухню.
— О чем задумался, господин следователь? — поинтересовался Федышинский.
  
— Вспоминаю признаки подобного самоубийства, — признался я. — У меня версия — что это убийство, а как вы сказали — что две раны, то призадумался.
Неужели лекаришко прав? Психанула Зинаида, устроила в кабинете небольшой погром, взяла бритву?
— И каковы же признаки? — полюбопытствовал доктор.