Когда распахиваются крылья (СИ)
Проснулся я от сдавленного хныканья Женьки и встревоженного голоса мамы, разговаривающей с папой. На часах было полтретьего ночи. Сердце сжалось от острого предчувствия. Я резко сел в кровати, откинул ставшее вдруг противным и удушливым одеяло, и осмотрелся. Над Женькиной кроватью тускло горел ночник, сам он лежал под одеялом, на тумбочке рядом с ним стояла кружка с недопитым чаем, а на полу розовый тазик, который почему-то принесли из бани.
– Эй, мелкий, что случилось? – прошептал я.
– У меня живот болит, – ответил Женька тихим и надтреснутым голосом.
Я отшвырнул одеяло, встал и проковылял к Женькиной кровати, но не успел. Женька побледнел, резко свесился с кровати, и его стошнило на пол – тазик был чуть дальше, чем нужно. Я тут же подскочил, схватил таз и подставил его струю рвоты. Женька ещё раз скорчился, а потом упал на кровать.
– Живот болит, – проговорил он и тихо заскулил, из глаз полились слёзы вперемешку с потом. Я вытащил из шкафа салфетку, вытер ему губы, не зная, что ещё сделать. Потрогал лоб – очень горячий, как будто под кожей у Женьки вместо крови тёк кипяток.
Мама с папой на кухне заговорили совсем тихо – видимо, услышали меня и мелкого. Я затаил дыхание и прислушался, готовый в любой момент снова подставить тазик.
– Может, Ивановых попросить? У них вроде внедорожник, – тихим голосом спросила мама.
– У них тоже слабенький, вряд ли в такую грязь проедет. Сегодня Серёга Иванов со мной на автобусе на работу ездил. Ладно, дай телефон, схожу к Ивановым, потом ещё к Соловью загляну, может, он согласится подвезти. Если что, за фельдшерицей зайду, пока «Скорая» едет… – голос папы звучал дёрганно, но уверенно.
Раздался какой-то шум, потом шорох – наверное, это мама передала ему телефон, и он накинул на себя куртку. Затем дверь с тихим скрипом открылась и закрылась. Через несколько минут в комнату вошла мама, неся в руках стакан с водой и какие-то таблетки.
Увидев меня с тазиком в руке, она спросила, попытавшись оставить голос ровным:
– Женю опять стошнило?
Я только кивнул и показал ей лужу рвоты на полу. Она судорожно вдохнула и поставила стакан на тумбочку. Я тут же понял, что она собралась делать, поэтому опередил её:
– Мам, я сам сейчас уберу. Ты лучше Женьке лекарство дай.
Мама слабо улыбнулась и потянулась к мелкому. Я поплёлся на кухню за тряпкой, салфетками и резиновыми перчатками. Когда я пришёл обратно, мама уже поставила пустой стакан на тумбочку и теперь гладила дрожащего Женьку по голове.
– Что это? – я показал на упаковку таблеток.
– Парацетамол, – ответила она устало. – Надо температуру сбить. Слишком высокая – тридцать девять и семь.
Я, стараясь ни о чём не думать и не обращая внимания на холод, разлившийся внутри, быстро протёр пол, выбросил салфетки и вымыл тряпку.
– Живот болит, – опять захныкал мелкий, когда я вошёл в комнату, и его опять скрючило над тазиком. – Мама, очень больно…
– Знаю, Женя, знаю, – мама дрожащими руками гладила его по голове. – Подожди чуть-чуть, сейчас… Сейчас «Скорая» приедет, врачи тебя вылечат…
На бледном лице мамы застыло выражение растерянности и… И страха. Совсем не так, как тогда, когда Женька спрятался от нас под кустом можжевельника в лесу.
– Что с ним? – бесцветным голосом спросил я.
– Не знаю… Грипп, наверное. В последний раз такое с тобой пятилетним было. Но у тебя не так тяжело прошло… А Женьку вон рвёт… И таблетка вроде тоже вышла…
– А «Скорую» вызвали?
– Папа вызвал, часа три назад. Вася, возьми из холодильника немного льда, заверни в полотенце и принеси сюда, ладно? Хоть так попробуем сбить температуру.
Я без лишних слов развернулся и бросился на кухню, чувствуя, что не в холодильнике лёд – у меня в сердце, лежит тяжёлыми холодными кусками, мешает дышать. Подрагивающими руками я стянул с сушилки свежее полотенце, быстро выгреб из морозилки два пакета со льдом – мы с мелким замораживали его на лето, чтобы пить холодные компоты, но так про него и забыли, – свернул их в полотенце и побежал в нашу комнату.
Лучше я, чем он, опять промелькнуло в голове.
Мама взяла у меня из рук полотенце и положила на лоб Женьке. Тот встрепенулся, но потом снова осел и закрыл глаза. Бледное лицо мелкого покрывали крупные капли пота, он весь дрожал и иногда тяжело, с голосом выдыхал. Я сел рядом, не зная, что сделать и как помочь, смотря на дёргающегося мелкого остекленевшими глазами. Сейчас… Ещё минут пять, и приедет «Скорая». Все будет хорошо. Нет, вот сейчас ещё пять или десять минут, и тогда она точно приедет…
Но прошло десять минут, потом пятнадцать, потом полчаса, а «Скорой» все не было. Женьку ещё несколько раз стошнило, и он забылся в тяжёлом беспокойном сне. Папа тоже все ещё не пришёл, а у меня больше не было сил сидеть в давящей душной тишине и смотреть, как Женька мечется по подушке. Незаметно смахнув слёзы, я пробормотал что-то вроде: «Мне на улицу надо» – и не дождавшись ответа мамы, натянул на себя первый попавшийся тулуп и выскочил на веранду.
Тут, в прохладной темноте, я уже не смог себя сдержать – слёзы градом полились по щекам, я тихо всхлипнул. Лучше бы я заболел. Лучше бы сейчас ко мне ехала на всех парах «Скорая», а мелкий бы спокойно спал в своей кровати и ни о чём не подозревал. У мамы на лице беспомощный испуг, папа куда-то ушёл – значит, все очень серьёзно. Нужно что-то сделать, а не сидеть просто так и наматывать сопли на кулак! Надо, чтобы «Скорая» приехала побыстрее. Или… Я решительно встал, ладонью вытерев слёзы со щёк, и вприпрыжку сбежал со ступенек. Зачем мне какая-то «Скорая», если у меня есть кое-кто получше! В темноте я судорожно нашарил чьи-то сапоги – мои или нет – неважно! – и выскочил во двор. На улице горел только один фонарь, дальняя часть улицы тонула в темноте, но меня это не напугало – дорогу до черёмухи я знал наизусть, до самой последней рытвины. Надо только, чтобы Жулик не залаял, тогда мама будет спрашивать, куда я отправился на ночь глядя. Значит, надо бежать через огороды. Не раздумывая, я распахнул калитку, выбежал в огород и побежал, петляя между прошлогодними грядками в сторону поля – там, за всеми огородами, была узкая тропинка, огибающая всю деревню. Неважно, что там темно и почти ничего не видно – важно добежать до черёмухи как можно быстрее, пока… Пока ещё есть время.