Жестокии развод (СИ)

Работа по специальности сильно ее закалила. Тетя Лена стала такой же Железной леди, как пресловутая Людмила Прокофьевна, и именно от нее я узнала тот взгляд. Изучающий, дающий оценку, холодный, расчетливый. Это неплохо. На самом деле, неплохо, просто иначе. И это не значит, что моя тетя – плохой человек. Профдеформация – дело тонкое, а где тонко, там рвется всегда.
Ее профдеформация заключается в том, что она ненавидит социальные игрища и лупит правду-матку прямо в лоб, никакой жалости. Но я не против. Серьезно, иногда тебе просто нужно услышать голую правду, чтобы дышать ровно.
Просто не сейчас. Только не сейчас…
– Теть Лен, – отвечаю тихо, глядя на красное, малиновое варенье на блюдечке, – Я обязательно расскажу вам все. Правда. Просто…
– Не сейчас.
– Да, не сейчас. Давайте пить чай? С малиновым вареньем.
Тетя Лена слегка улыбается и кивает. Думаю, это малиновое варенье соединяет и ее с мамой, а что может быть важнее, чем соединиться с ней в последний раз? Завтра мы с ней прощаемся…
  
6. Мама-гусыня Галя
 
У моей мамы был невероятно тонкий вкус не только в том, что касалось искусства, но и моды. В молодости она даже хотела стать дизайнером, но в то время с этим были определенные сложности, да и мой отец оказался человеком…кхм, патриархальных взглядов. Он не был готов допустить, чтобы его жена в принципе была кем-то, разве что в том ограниченном мирке, в котором он позволял ей царствовать.
Сейчас, конечно, я понимаю больше. Оглядываясь назад, в негативном отношении мамы к моему раннему браку все-таки причины были несколько глубже. Дело было совсем не в мезальянсе, а больше в том, что она видела, как я иду по той же дорожке, а она эту дорожку считала ошибкой. Теперь я понимаю. Вы не подумайте. Мамуля никогда не бросала мне угроз и не ставила ультиматумов, лишь однажды она спросила, хорошо ли я подумала над тем, что собираюсь сделать. Больше ничего, но это было и не нужно. Я знала, что ей не нравится, просто предпочла закрыть глаза и уши, не замечать, а она позволила. В конце концов, все, что мы по итогу можем сделать для наших детей – это позволить самим набить себе шишки. Так вот. Я набила, конечно. Урок мой оказался очень жестоким, и в какой-то момент я даже разозлилась на нее, что не было запретов и ультиматумов! Пока я не поняла. Они бы тоже ничего не изменили. По сути своей, такими решениями она бы только оттолкнула меня от себя, а не заставила передумать. Я бы не передумала. Нет. Страшно вспомнить, как сильно я когда-то любила Толю, да и чего вспоминать? Сейчас после того, что вскрылось о его предательской сути, у меня вечно ноет под ребрами. Боль напоминает. Сначала это была большая и красивая любовь, а потом вот так – боль под ребрами.
Ладно.
Шумно выдыхаю, прикрываю глаза и снова смотрю на себя в зеркало до самого пола. Аккуратно приглаживаю ткань идеального, черного платья. Моя мама была стильной женщиной, и, как мне кажется, все, что я теперь могу – это отдать ей дань памяти именно так. Мне не хотелось наряжаться, а если совсем откровенно, то не хотелось даже вылезать из-под одеяла, но так будет правильно. Шикарная укладка, безукоризненный макияж и маленькое, черное платье по заветам Шанель. Ей бы понравилось. Бросаю взгляд на свою шляпку с вуалью, а потом усмехаюсь.
– И это тоже для тебя…
Мама такие аксессуары любила. Стильные, громкие и яркие. Она вечно пыталась заставить меня носить что-то в таком стиле, а я постоянно куксилась и отказывалась. Мне не нравится, когда на меня слишком обращали внимания, а на такие аксессуары все всегда смотрят! Но сегодня не мой день. Это ее последний час, поэтому я беру шляпку и смотрю на массивный цветок с инкрустацией черных обсидианов.
Да, ты бы оценила…
Подбородок начинает дрожать. Мои попытки ее порадовать в последний раз выглядят настолько жалкими, ведь…боже! Шляпка?! Тебя не было рядом, когда она умирала! Где ты была?! Конечно. Рядом с предателями, которые даже не позвонили! Никто! Хотя они все знают.
Когда я покидала Москву со своим чемоданом, Толя развел активность. Он запретил мне ехать одной, сказал, что сейчас соберет чемодан, и мы поедем всей семьей прощаться. Я только кивнула. Помню, как спускалась вниз и слышала, как супруг стучится в комнаты наших сыновей. А еще я помню разговор…
– Бабушка умерла. Парни, собирайте вещи, мы едем на похороны.
Артур тогда громко вздохнул и, я уверена, закатил глаза настолько сильно, что странно не потерял сознание от перегрузки своего вестибулярного аппарата.
– А нам обязательно ехать? – спросил он с ленцой в голосе.
Меня ударило током.
Я все понимаю. Ты подросток, тебе на все сейчас насрать, тем более в свете перспективы получить мощную, дорогую тачку. Но! Серьезно?! В такой момент?!
И как я не заметила…
Кажется, я была слепой так долго…но нет же. Это началось…когда? Надменное высокомерие стало нормой по отношению ко мне?
я знала ответ и знаю его сейчас. Это началось в тот момент, когда их отец ввел такое поведение в норму внутри нашей семьи. Постепенно, но до боли цинично. А я позволила, ведь любила своих детей и не хотела видеть, кем они стали. Легко списывать хамство и пренебрежение на возраст, на гормоны, на то, что они пока «просто не понимают». Но они понимали, когда высчитывали собственные дивиденды относительно своих новых, богатых перспектив. А он все знал…в этом методичном плане только я идиотка, но не Толя. Он все рассчитал и знал, все подстроил, все подогнал. Вовремя присел на уши сначала Артуру, который, в свою очередь, ловко обработал Артема. Что касается Вероники? Это было совсем просто. Уверена. Она со мной почти не общается, а когда я звоню, скорее старается развязаться, ведь мать вечно не вовремя. Это раньше я ловко и на это могла закрыть глаза, а точнее, спрятать голову в песок, но теперь-то песка нет. Баста. Смотрит и радуйся, кого ты воспитала…
Гусыня…
Так меня назвала однажды дочь, и я это очень четко помню. Она думала, что повесила трубку, но телефон или судьба дали сбой, и я слышала, как она смеялась со своими подружками…надо мной.
– Не мать, а гусыня! Слава богу, она почти не выходит в свет. Это был бы позор, конечно…
Вот так.
От моей нежной девочки тоже ничего не осталось. Мир больших денег ее отца забрал и ее.
Я помню, когда это началось. Первая сделка, которая выстрелила, принесла столько счастья! Толя залетел в нашу небольшую двушку, у него горели глаза, а восторг буквально выплескивался из него волнами.
– Получилось, Галчонок! У меня получилось!
Я помню, как он подлетел ко мне, как сгреб в охапку и кружил, сбивчиво рассказывая о том, как ловко он обработал своих партеров и выбил лучшие условия. А я смеялась…мне не было страшно, что наша жизнь закончится так, и я не знала, что такое в принципе возможно. Тогда я была счастлива. После этой сделки его бизнес пошел в гору. Хорошая квартира, машины, одежда. Лучшие школы для детей, врачи и путешествия. Украшения…потом дом. Все, чего только душа твоя пожелает. Откуда мне было знать, что это просто пыль в глаза? Что эта дорога приведет меня к зеркалу в квартире моей мамы, у которого я буду стоять одна. И провожать ее я тоже буду одна, ведь «нам обязательно ехать?». Нет, малыш. Необязательно. Мои дети выросли в монстров, и увы, время их воспитывать ушло. Мне остается уповать только на жизнь, которая, скорее всего, расставит все акценты сама. Просто более жестко, чем могла бы я. Но отвечая на свой вопрос, знала бы о том, как все обернется, была бы я счастлива? Нет, не была бы. Если бы я знала, во что он превратит их и меня, ушла бы в тот же миг. Схватила своих детей и увезла бы их в Питер, где, как мама всегда говорила, душа есть. «Не то что в вашей гнилой Москве».
Во входную дверь раздается короткий звонок. Я вздрагиваю всем телом, из-за чего роняю свою шляпку на пол. Она брякает с характерным постукиванием камушков о паркетную доску, а больше похоже на звон тысячи тонн стекла. Моего стекла. Меня самой. Потому что время пришло. Нам пора ехать…