Роман с призраком

— Привет, дед. Это я — Андреа.
Мои слова остались без ответа. Мы втроем наклонились к постели.
— Он услышал тебя, дорогая, — тихо сказала Элси. — Он знает, что ты здесь.
Я не спускала глаз с этого старческого лица, стараясь вообразить бравого солдата Королевских инженерных войск, который в 1915 году отправился в Месопотамию. Хотелось увидеть через одряхлевшую оболочку человека, который когда-то качал на коленях мою мать, почувствовать любовь к нему. Но ничего не обнаружила, как ни старалась. Этот умирающий старик оставался чужим, хотя мы и были тесно связаны кровными узами и он подарил мне эту маленькую ложбинку меж бровей.
Я взглянула на Элси и натянуто улыбнулась. И так будет со всеми моими родственниками. Как они могли ждать от меня любви, если ее не было?
Наконец час истек. Казалось, что ему не будет конца. Между тем пришли посетители к другим престарелым обитателям этой унылой палаты, их голоса эхом отдавались от влажных стен, их шаги нарушали тишину. Кругом носились санитарки и медсестры. Кто-то включил телевизор. Со стариком в соседней постели случился припадок кашля, он так надрывался, что зубные протезы выскочили у него изо рта.
Однако мой дедушка даже не шевельнулся. Где бы он ни витал, там, должно быть, гораздо лучше, чем здесь. Когда мы уходили, я старалась не выдать своего облегчения. Я была рада, что мне не надо будет навещать его вечером вместе с дядей Уильямом и его женой.
— Тебе здесь слишком холодно, дорогая, — сказала тетя Элси, когда мы спешили к машине. — Сейчас я это вижу. Ты нигде не бывала, кроме Калифорнии. Здесь тебе вряд ли может нравиться. Но ты мило поступила, что приехала. Твой дедушка долго не проживет, и тогда все закончится.
Видя, что в глазах тети собираются слезы, я коснулась ее руки.
— Ты правильно поступаешь, — сказала она надрывным голосом. Дядя Эд терпеливо придерживал открытую дверцу машины. — Деду очень хотелось бы, чтобы в последние дни его жизни рядом была Рут. Но ты похожа на свою мать. У тебя такая же улыбка. Ты выглядишь точно так же, как она, когда уезжала из Англии.
Я отвернулась и быстро забралась на неудобное заднее сиденье. Тетя Элси села рядом с дядей Эдом и сказала:
— Жаль, что твоя мать не могла погостить у нас задолго до того, как это произошло. Наверно, она сейчас чувствует себя виноватой.
— Да, она действительно чувствует себя виноватой.
— Конечно, это и понятно. Но время не стоит на месте, годы летят, и вдруг приходит осознание, что человек не вечен.
Я теребила варежки. Дядя Эд подал машину назад и повел ее по покрытой гравием дорожке к воротам больницы. Здесь на стене из красного кирпича гвоздями была прибита табличка: ЕХАТЬ ПРЕДЕЛЬНО МЕДЛЕННО.
Никогда раньше я не стояла рядом со смертью, никогда не видела трупа. Поэтому смерть для меня была чем-то смутным, почти философским понятием. Когда обитаешь среди пальм под вечно сияющим солнцем, когда тебе двадцать семь лет и ты меняешь мужчин как перчатки, когда живешь ради вечеринок, устраиваемых близ бассейна, и в субботу вечером ходишь на дискотеки, то мысль о собственной смерти в голову не приходит. Никогда не думаешь о том, что всему наступает конец, о прошлом или о тех, кто ушел из жизни.
Машина ехала не по той стороне дороги и тряслась, тетя Элси показывала места, которые мне в детстве были якобы знакомы, но в моем сердце не дрогнула ни одна струна. Я оказалась чужой среди чужих, а до настоящего дома было восемь тысяч миль.
Как только мы вошли через парадную дверь, меня охватило подавленное настроение, причиной которого явно стал этот дом. Однако я объяснила свое настроение впечатлением, которое оставил визит в больницу. Когда мы открыли дверь гостиной, нас встретил запах рыбы в тесте и жареной картошки. Бабушка хлопотала на маленькой кухне, которую именовала «буфетной», и готовила для нас обед. Время приближалось к половине третьего. Элси и Эд остались у нас на обед, оба накладывали себе полные тарелки сочной рыбы, жареный картофель и гороховое пюре. Мы приправили еду солью, перцем, уксусом и запивали все это сладким английским чаем.
 
— Как он сегодня? — спросила бабушка, кутая чайник в стеганый чехол.
— Хорошо, мама. Он отдыхал.
Бабушка удовлетворенно кивнула, затем осторожно села на стул с прямой спинкой.
— В больнице о нем хорошо заботятся. Ему там всегда тепло и много хорошей еды. Он обрадовался, увидев Андреа?
— Думаю, что да, — пробормотала Элси.
— Знаешь, дорогая, — сказала бабушка, обращаясь ко мне, — когда несколько недель тому назад твой дедушка заболел и его увезла скорая, мне хотелось лечь и умереть на месте. Возникло такое ощущение, будто мне отрезали одну руку. Да, точно такое. В первые дни я ужасно переживала. Но когда увидела, как уютно дедушке в больнице, как добры медсестры, я поняла, что там ему лучше. Поэтому я молила бога дать мне силы и сумела примириться с тем, что случилось. — Ее неподвижные серые глаза на мгновение задержались на мне. Затем она тихо промолвила: — Андреа, из больницы он уже никогда не вернется.
— Перестань, мама! — упрекнула ее Элси, вскакивая. — Как можно так говорить! Вот увидишь, он еще вернется домой.
— Элси, никто не живет вечно.
Моя тетя схватила пальто и воскликнула:
— Взгляни на часы! Эд, нам пора ехать.
Пока они одевались, готовясь к встрече с суровой погодой, я сидела за столом у окна, смотрела на поразительно голубое ноябрьское небо и понятия не имела, что мне делать. Я слышала, как бабушка проводила их к двери, придвинула к ней валик, задернула тяжелые шторы и вернулась в гостиную.
— Не печалься, дорогая. Знаю, нелегко видеть дедушку таким. У него спокойно на душе, не забывай об этом.
Я избегала взгляда бабушки, опасаясь, что она по моим глазам узнает правду. А правда заключалась в том, что я вообще не испытывала никаких чувств к своему дедушке, как, впрочем, и к остальным старикам в той палате. В уныние меня ввергла горькая действительность, осознание конца, который ожидает нас всех, осознание неизбежности, о которой я до сих пор серьезно не задумывалась.
Эти мысли привели к воспоминаниям о Дуге.
— Я знаю, чего тебе хочется! — весело сказала бабушка. Похоже, она смирилась с такой ужасной несправедливостью судьбы. — Тебе придутся по вкусу горячие лепешки. Я давно их не пекла, но у меня все для этого есть и могу на скорую руку прямо сейчас испечь одну сковородку. Ну как, хочешь вкусных жареных лепешек?
Пока она спешила на кухню, стуча палкой по полу, словно третьей ногой, я встала и попыталась отогнать мрачные мысли.
— Помочь тебе? — крикнула я ей в след.
— Боже упаси! Даже не входи сюда! Посиди у огня, будь умницей.
Расхаживая по маленькой комнате, я остановилась перед большим шкафом, стоявшим в углу, и посмотрела, что находилось за застекленными дверцами.
На полке стояло несколько книг. Одна меня заинтересовала — переплетенный черной кожей роман «Она» Райдера Хаггардра. На внутренней стороне обложки был экслибрис: «Наоми Добсон от Совета графства Чешир за отличную посещаемость и успеваемость. 31 июля 1909 года». Давным-давно, в средней школе, я читала эту книгу о приключениях путешественников викторианской эпохи в неисследованной Африке, нашедших бессмертную королеву. Дойдя до знакомого отрывка, я остановилась и прочитала его: «Смертных охватывает уныние и подавленность близ праха и тлена, венчающих жизненный путь».
Как верно сказано! Какой подавленной я была, стоя рядом с прахом, в который постепенно превращается мой дедушка, зная, что то же самое суждено и мне.
Кладя книгу на место, я вдруг почувствовала, как по телу пробежали мурашки.
Ужас охватил меня, и наступило оцепенение. Я безошибочно почувствовала, что воздух вокруг изменился, казалось, он пришел в движение, свет в комнате как будто потускнел. Однако в гостиной никаких перемен не произошло. И все же… как ни странно, она смотрелась совсем по-другому. Я взглянула на окно и не смогла вымолвить ни слова. Мальчик лет четырнадцати прижался лицом и руками к оконному стеклу и уставился на меня.